Маршал северных направлений полностью

Кулик взял кружку с чаем — поморщился, пить остывший не любил, предпочитал кипяток. Оставил в сторону:

— Фронт у тебя примет Пядышев, ему в Ленинграде без особой нужды лучше не показываться, чтобы не возникало лишних вопросов, сам знаешь у кого. Маркиана Михайловича после наступления заберу с 4-й армии — в условиях позиционного «прозябания» сопьется потихоньку. Оставим Гореленко на 7-й и Цветаева на 4-й — оба на своих местах, звезд с небес не хватают, как Фролов и Панин. Тут нужны усидчивые работники, и Пядышев их сможет организовать. Ему придется себя поставить – они все в одном звании. И потихоньку, имея егерей, «отщипывать» батальоны и полки у противника, фронт ведь разреженный на тысячу верст, финны все прикрыть не в состоянии. Вот так и дожмем их потихоньку, главное сейчас добиться значимого для нас двоих успеха…

На каждом метре карельской земли летом 1941 года шли ожесточенные бои — и все это оплачивалось кровью красноармейцев. Вот только «пасынком» тогда являлась 7-я армия, ей бы те силы, что были без всякой пользы погибли в ненужных атаках, десантов и наступлений под Ленинградом и на Волхове — финны бы и до старой границы не дошли. А так до Свири доехали на своих велосипедах, поглядывая на погибших «рюсся», и первым делом стали русским городам давать свои названия, чтобы хоть этим подкрепить свои «справедливые» притязания…

— Товарищ генерал, вот так финны своих раненых добивают. Сволокли всех в яму и очередями покромсали.

Семен Иванович хладнокровно посмотрел на трупы, машинально определив, что тут был полковой медпункт — три десятка добитых тяжелораненных, которых не смогли унести, а оставлять «рюсся» не захотели. А потому по своему обыкновению в таких случаях финны обычно добивали своих солдат, чтобы те не попали в плен в беспомощном состоянии. Вполне разумный подход если не учитывать одно «но» — теперь в столкновениях с пограничниками и советскими егерями, сами солдаты станут гораздо осмотрительнее, и лезть в упорный бой не станут. Каждый будет памятовать о том, что с ним может случиться, если получит тяжелую рану. И не врага будет опасаться, а своих, что бросят и пристрелят, если поймут, что раненых товарищей не вынести. И эта в памяти как заноза сидеть будет, и не выдрать ее ничем, вечным укором станет.

— Видел бы ты, лейтенант, что с нашими ранеными они вытворяли в прошлую войну, когда лазарет захватили. Вот это лучше не смотреть, мы потом заживо сожженных, колючей проволокой связанных, скорченными головешками ставших, хоронили. Вот и памятует о том чухна — сами пощады не дают, а потому на нее не надеяться. Хотя если бы маршал Кулик узнал, что мы с пленными расправились где-то — пристрелил бы. Он слово сдержит — такой у нас нравом командующий.

Донсков еще раз посмотрел на убитых финнов, и, поморщившись, отдал приказ, понимая, что обязан это сделать:

— Трупы осмотреть, но осторожно — они их могли заминировать. Если есть документы, то собрать. Направить корреспондентов — пусть сделают фотографии. Засыпать землей и поставить столб с табличкой — захотели русской земли, каждый финн ее здесь от нас получит, чтобы с головой хватило, и с прямыми ногами мог лечь в нее!

Семен Иванович махнул бойцам рукой, и, огибая кустарник, направился к «пряжке» — под ногами хлюпала вода, заболоченные места в здешних краях не редкость, а норма. Покосился на ельник — вот с него и пришлось выбивать финнов, не стали в лесу сражаться, листва облетела, видимость относительно хорошая, «причесали» бы из станковых пулеметов, да набросали бы сверху мин — сопротивление даже усиленной роты в таких условиях не затянется, будет быстро подавлено. А вот в ельнике совсем иначе — просто не видно, куда и по кому стрелять…