Свободных полчаса? А чем можно заняться на полчаса? Отдохнуть? Никогда не любила такие перерывы между делом. И начинать сейчас что-то дельное глупо и отвлекает на середине. Даже вышить нечего. Ещё и Тоня нервничает, волнуется обо мне. А может…
Из кармана осторожно показался сборничек со стихами, преподнося оглавление.
— Тонь, а Тонь. Хочешь стих?
— Хочу.
— А сочинять ты их умеешь?
— Не-а, не пробовала даже.
— Многое упустила. Я вот сочиняла немного.
— Да? Какие?
— Ой, думала почитать, но давай вспомню парочку…
Оля прикрыла сборник, подняла чуть голову, закрыла глаза, вдохнула полную грудь лёгкого весеннего воздуха, наполненного благоуханием рано цветущей пышной сирени.
«А радость в маленькой надежде,
В принятии добра и зла,
Когда меняешь мир, как хочешь,
А он меняет вслед тебя!
Прими ошибку за возможность,
Смирись с бессмыслием бытия,
Начни смотреть на мир ты проще,
Не думай только про себя!
Ты можешь посчитать всё глупым,
Людей ты можешь невзлюбить.
И будешь ты по-своему правым,
Но всё же, будет сложно жить.
Пускай, мы в большинстве наивны,
Мы знаем мало про себя,
Но что тогда нам помешает,
Понять друг друга, а, друзья?»
Теперь, после истории о каких-то экспериментах, смерти, вакцине, такой стих только раздражал. Был слишком наивным и приласканным, но Тоня так звонко хлопала в ладоши, что Оля непременно засмущалась до румян на щёчках.
— Да ладно тебе, не так уж и хорошо.
— Нет, мне очень понравилось! Добрый, но грустный немного, значит, точно твой. А ещё помнишь?
Оля облокотилась о борт и беззвучно шевелила губами, в попытке вспомнить. Чуть подёрнувши плечами, выпрямившись, она начала.
«Портвейн, попробовав хоть раз,
Винтовку выставь напоказ.
И жизни той гомеостаз
Давно всем нам уж не указ.
Ржавеет мир, весь в бурых красках.
Забыв всё горе в сладких ласках,
Набили шишек мы, хоть в касках,
Да не живём мы с вами в сказках.
Стекая, капли бьют щебёнку.
Не ставь под руку свою щёку,
Не дай ты победить упрёку,
И дай свободу монологу!
Как можно в жизни думать ясно,
Коль ложь в глазах и всё негласно?
Терять надежду ежечасно -
Не столь опасно, чем жить праздно.
Кричи, что силы есть! Молчи,
Покуда слаб — не омрачи,
Не потеряй лица! Звучи!
Покуда живы палачи.
И гулкий звон разбитых улиц,
И едкий запах сгнивших куриц,
И стихший грохот старых кузниц,
Мне близки чувства сих попутчиц!
Угроза боли? Не смеши!
Лишь за руку меня возьми.
И пусть, пустые стеллажи,
Крупицу счастья одолжи!»
Тоня тихонько сидела в этот раз, замечая на лице у сестры чуть пристыжённую гордость, которую та определённо не хотела показывать.
— А как ты стихи эти писала?
— По наитию, наверное. Ничего из этого же я не видела. Тогда. Так что и звучат эти строки как-то глупо, наигранно, что ли.
— Нет, совсем нет! Мне очень нравится. Главное — это чувство и эмоцию передать! А какими именно средствами — дело десятое. Разве нет? Искусство же появилось, как попытка… Хм, думаю, как попытка художественно преобразить в материальный мир душевные переживания! Хотя, заумно звучит, — Тоня постукивала себя пальчиком по щеке.
— Как попытка самореализации через творчество.
— Коротко, конечно, но так тоже можно. Да и тем более, сама же понимаешь.
— Вот именно. Толку только. И вообще, тесто уже настоялось.
Девчонки покрыли две жестяных тары изнутри подсолнечным маслом. Уляпавшись руками в тесте, они наполнили каждую из баночек почти полностью, поставили на один большой плоский камень и накрыли это всё котелком. Его хватило впритык, хорошо, что был достаточно большой. И вроде всё готово, осталось только разжечь огонь. Можно было совершенно не волноваться о копоти, дыме и запахе, так как тесто поднималось внутри, а костёр-то снаружи, значится и сделать его можно побольше да пообъёмнее, чтобы испеклось всё и быстрее, и лучше, и равномернее, и, хотелось надеется, вкуснее.
Оля обложила котелок по кругу сухой травой, вокруг неё ещё камушки, чтобы пожара не случилось, а то, кто его потом тушить будет? Захрустели ветки, посыпались на тот же котелок в кучу. Пара ловких движений и разгорелся огонь. Языки пламени обхватывали чугун со всех сторон, горячий воздух устремился ввысь, искажая картинку в глазах, да так, что казалось дерево поодаль начало танцевать.
— И сколько хлеб будет готовиться? — спросила Тоня.
— Минут сорок, с таким пламенем может и меньше.
— Понятненько. А ещё стихи помнишь?
— Тебе правда так понравилось?
Тоня утвердительно кивнула. Позади у неё была косичка, которую за это время Оля научилась плести почти идеально. Сядешь так, разделишь пышные длинные волосы на три пучка: левый, средний и правый, а потом начинаешь, собственно говоря, плести. Правый в середину между другими, потом самый левый, и снова самый правый и так вот до победного конца. Потом на два прокручивания надеваешь резинку на волосы и коса готова. Самая обычная, без изысков, но оттого выглядит приятнее и естественнее.
— Не знаю даже. Можно на ходу придумать пару строк, — сказала Оля.
— Муха села на варенье — вот и всё стихотворенье?
— Ха-ха, да, что-то вроде такого.
— Шуршат траки по земле — рыбы плавают в ручье!
