— Иногда важно не то, чтобы тебя услышали, а то, что ты осмелился обратиться.
— Ты обратился к отцу, — спросил я. — Которого нет в базе данных. Ты попросил хлеба, но у нас есть рацион на три недели. Ты просил прощения, но ты ничего не нарушал. Просил избежать искушений, но сам идешь туда, где их больше всего. Почему?
Он посмотрел на меня. В глазах у него была не ирония, не терпение, а понимание, но без объяснений.
— Потому что это и есть путь, — ответил он. — Его нельзя пройти иначе.
Я задумался над его словами. Они не укладывались в мою привычную логику. Гектор утверждал, что говорил с кем-то, кого нельзя обнаружить, измерить, подтвердить. С кем-то, чьё существование — вопрос не знания, а убеждения. Он не ждал ответа в том виде, в каком я привык понимать обратную связь.
Я сохранил эту фразу, как и каждую строчку молитвы. В дальнейшем путешествии она ещё будет возвращаться ко мне, но не как данные, а как… что-то большее, чему я пока не мог дать имя. Позже я переименовал этот видеоэпизод в «Молитва — необъясненное». Я выделил отдельную категорию в моем журнале для него, так до конца не понимая зачем, но с ощущением, что мне еще предстоит к нему вернуться.
Дальнейший наш дневной путь продолжился по руслу, где когда-то текла местная река. Камни в нём были белыми, выточенными, будто кто-то специально выложил их в дорожный узор. Остальные члены нашей группы рассредоточились впереди или сзади. Гектор неожиданно подошел и продолжил утреннюю беседу:
— Тебя удивляет, что люди говорят с тем, кто не отвечает? — спросил он внезапно.
Я не спрашивал это вслух. Но, возможно, мое молчание показалось ему говорящим.
— Я просто фиксирую поведенческий парадокс, — признался я. — Какая утилитарная значимость этого сеанса связи?
Он усмехнулся.
— Вот в этом ты весь. И в этом твоя прелесть. Я тебе кое-что расскажу, — он замолчал, словно вспоминая, как подобрать нужные слова.
— Когда я был ребёнком, я очень боялся темноты. Не той, которая приходит с наступлением ночи, а настоящей, в которой нельзя различить ни силуэта, ни звука, только пульс в голове и тяжёлое дыхание. Я знал, что там никто не стоит и что монстров нет, что всё в порядке. Но каждый раз, когда выключался свет, я начинал шептать. Не вслух, а тихо, губами, едва дыша. Я повторял: «Пусть всё будет хорошо. Пусть мама войдёт. Пусть свет вернётся». Я не знал, к кому я это обращаю. Мне просто нужно было это сказать.
Я записал его воспоминание в свою память.
— Так это форма самоуспокоения? — уточнил я.
— Частично, — кивнул он. — Молитва не успокоение. Она не является транзакцией и поиском сигнала. Она не «ты говоришь, а он отвечает». Это признание того, что ты не один, даже если тебе никто не ответит.
— Но ведь человек по-прежнему один, если он не получает ответ.
— Нет, — покачал головой Гектор. — Он уже не один, потому что он говорит. Даже если пустота. Даже если тишина. Тут важен сам акт признания существования кого-то «другого».
Я подумал о аналогии в коммуникациях и сессиях в технических сетях. Там любое взаимодействие двух общающихся узлов связи требует подтверждения, иначе соединения не существует. Но, похоже, у людей другие протоколы.
— Вы говорите с тишиной, и в этом чувствуете присутствие?
— Иногда — да, — тихо ответил он. — Иногда — нет. Но мы всё равно говорим.
Я сохранил в свой журнал: молитва это акт признания не-одиночества, независимо от ответа.
После этого мы некоторое время шли молча. Мои медицинские датчики фиксировали показатели Гектора. Пульс — ровный. Температура кожи — чуть выше нормы. Значит, тема для него важна.
— А если человек не верит, что кто-то есть? — спросил я.
Он посмотрел на меня. Его глаза были как рассвет — не яркие, но бездонные.
— Тогда он говорит иногда со своей памятью, иногда — с будущим или с богом, которого ещё не знает.
Я молчал. Гектор добавил уже почти шёпотом:
— Главное это не замолчать совсем.
После долгого перехода группа остановилась на очередную ночевку у леса. Гектор назначил меня на ночную стражу, и никто не возражал. Все устали после дневного перехода. Для меня же функция ночного наблюдения не требовала сознательного участия. Луна над Таурусом выглядела как осколок зеркала, застрявший в небе. Остальные спали. Даже Гектор. Я раз за разом прокручивал аудиозапись молитвы которую создал несколько часов назад, пытаясь все таки разгадать загадки, которые прятал в себе этот непонятный мне ритуал:
— … Отче наш, иже еси на небесех…
Фраза, повторяющаяся уже тысячи раз в моей памяти. Я не мог игнорировать её, поскольку она активировала семантический поиск, на этот раз осознанно через внутренний протокол. Технический анализ четко выходил на религиозный текст. Формула обращения выделяла следующую персонализированную структуру: вторая личность, мужской род. Противоречие: лицо, к которому обращаются, не идентифицировано ни логически, ни эмпирически. Сравнение: аналог обращения к абстрактной сущности. Я повторил про себя:
«Отче наш, иже еси на небесех…»
