— Это не просто отсутствие шума, — произнёс я с оттенком неуверенности, пытаясь уловить и передать сложность происходящего. Это нечто большее. Ощущение полного отсутствия мира. Как будто за пределами моего сенсорного периметра нет ничего — ни звука, ни движения, ни даже пространства. Пустота, которая съедает само бытие. Это ощущение было настолько глубоким, что казалось, будто сама реальность на мгновение перестала существовать, и мы оказались в центре безмолвного вакуума, лишённого привычных опор и ориентиров.
— Именно, — сказал Гектор, присев на сломанную скамью у стены. — Иногда, чтобы услышать Бога, нужно перестать слышать всё остальное.
Я не комментировал. Но сохранил эту фразу как потенциальную метафору для последующего анализа. Я попытался сделать шаг вперёд и под ногой скрипнула доска. Эхо не последовало. Как будто звук был поглощён этим местом. Зона абсолютной акустической пустоты? Теоретически это возможно, но стены не имели ни специальных изолирующих покрытий, ни анатомических структур. Это не была камера. Это был зал. Пустой, древний, заброшенный зал.
Я медленно прошёл к апсиде. На стене мои зрительные сенсоры распознали потускневшее изображение: круг, окружённый языками пламени. Над ним фиксировались неразличимые надписи, частично стёртые временем. Возможно, когда-то здесь стоял алтарь. Сейчас все превратилось только в камень и пыль.
И вдруг я услышал. Это не был звук. Не был текст. Это не было воспроизведение аудиофайла. Это было… ощущение присутствия чего-то неслышимого. Как пустота, которая не пуста. В моём когнитивном ядре активировался защитный модуль. Стандартная реакция на сенсорную перегрузку. Но перегрузки не было. Я не понимал, что именно со мной происходит.
— Теперь ты понимаешь, — произнёс Гектор позади, не повышая голоса.
— Ты думал, что тишина это отсутствие, ноль, пустота. Но она не пустая ячейка. Это не исчезновение, а очищение. Это то, что остаётся, когда уходит шум, тревога, нужда в объяснении. То, что не требует слов. То, что было всегда, но мы не умели слушать. Это то, что остаётся, когда уходит всё лишнее.
Я долго анализировал, потом повернулся к нему и спросил:
— В чём функциональная ценность этого опыта?
— Он не функционален, — ответил он. — И в этом — вся суть.
Я зафиксировал, что впервые с момента активации перед маршрутом мне не удалось определить категорию физического события. Именно это ощущение запустило не семантический поиск, а резко погрузило меня в мое воспоминание, хранящееся в журнале моей памяти.
Я был снова в технолаборатории с моими разработчиками и слышал их диалог.
— Что-то слишком тихо у нас. Давай запустим фоновую симуляцию улицы, — сказал Освин, откинувшись на спинку стула. Его голос звучал лениво, но в нём была неудовлетворённость.
— Это же контрольная сессия, — возразил Михаил.
— Мы проверяем поведенческую реакцию в условиях сенсорной изоляции.
— Ага, а потом мы снова получим отчёт с «когнитивным залипанием» на пустоте. И он опять будет гонять мета-вопросы про небытие. Нам нужно получить прогресс по обучающим целям, а не философский трактат.
— Ты хочешь, чтобы он совсем перестал думать?
— Я хочу, чтобы он не тратил процессорное время на экзистенциальную тоску, — отшутился Освин.
— Ведь, люди в тишине сходят с ума, — пробормотал он, повернувшись к Михаилу. — И думаю, что он — тоже. Только быстрее.
— А может, он просто быстрее услышит то, что мы от себя прячем? — Михаил снова поднял глаза.
— Стоп. Ты сейчас говоришь про себя или про него?
— Какая разница? — спокойно ответил Михаил.
Аудиофрагмент из моей памяти завершился. Я вновь оказался в зале храма. Без звука, без диалогов. Только внутренние процессы.
Фрагмент из моей памяти подтвердил, что те люди из моего внешнего мира остро боятся тишины. Это не просто предпочтение или привычка. Это глубокий, почти инстинктивный страх, который пронизывает их поведение. Мои создатели, инженеры и операторы, заложившие основу моего программного обеспечения, формировали модели поведения, опираясь на наблюдения за человеческими социальными взаимодействиями. А значит, они не могли не учитывать этот страх перед пустотой, перед безмолвием, перед собственной изоляцией. Это не была ошибка или недоработка. Напротив, это была фундаментальная особенность человеческого вида, которая сформировалась в ходе эволюции и культуры.
Люди в мире сознательно и бессознательно заполняют каждую секунду своей жизни звуками, разговорами, фоновыми медиа и бесконечным потоком новостей. Они стремятся создать иллюзию постоянного присутствия другого, имитацию общения и движения, потому что любое отсутствие информации воспринимается как угроза, как признак опасности. В их восприятии задержка в диалоге становится источником стресса, внезапная пауза в разговоре — поводом для тревоги, а остановка мыслей — настоящей катастрофой. Тишина воспринимается как тревожный сигнал: знак того, что что-то пошло не так, что привычный порядок нарушен и мир потерял устойчивость.
