За окном шёл вялый мартовский снег. Белые хлопья цеплялись за тёмный фасад больницы, таяли и, превращаясь в капли, стекали вниз — как короткие чёрточки на нотном стане. Он поймал себя на мысли, что вслушивается в этот дождь наоборот. Как когда-то в классе сольфеджио — метроном, четыре четверти, каденция. Даже смерть, казалось, укладывалась в ритм. Врач всё ещё говорил что-то о химиотерапии, обезболивании, паллиативной поддержке, но звук утратил форму. Слова доносились не из кабинета, а будто из соседнего мира.
Пока врач говорил, Гектор смотрел в окно. Город продолжал жить в ритме, из которого он уже выпал. Светофоры сменяли друг друга в привычной симфонии, люди шли с кофе в руках, глядя в экраны, будто ничего не случилось. Где-то хлопнула дверца авто, залаяла собака, вспыхнул поворотник. Всё это теперь было не про него. Он чувствовал, как отдаляется от звуковой ткани мира — становясь полупрозрачным, как голограмма. Ещё здесь, но уже не часть сцены.
Гектор не устроил скандал, не вскрикнул, не схватился за сердце. Он просто выдохнул — едва заметно, словно всё это время не дышал. Поблагодарил врача коротко, по-деловому — будто подтвердил получение протокола, а не приговора. Буклет с инфографикой остался лежать на столе, как невостребованный билет. Назначать повторную встречу он не стал: никакие уточнения не могли изменить падение. На выходе не стал ждать лифт. Нажал отмену вызова и пошёл к лестнице, предпочтя ясность ступеней замкнутому коробу кабины.
Шёл медленно, считал пролёты, держась за холодный поручень — как за единственный аргумент логики в мире, теряющем форму. Каждое движение давалось Гектору с усилием. В груди саднило, дыхание цеплялось за горло, как рваная нить. Он прижимал ладонь к рёбрам, чтобы сдержать кашель: кашель сейчас был бы признанием слабости, а слабость запрещена. Ступень за ступенью он уходил из здания, оставляя за спиной слова врача и невостребованный буклет.
В воздухе витал запах антисептика, в котором угадывались ноты автоматного кофе. Стерильность и вялый дух ночного дежурства прочно въедались в одежду, как пыль. Сменившаяся медсестра кивнула по привычке — не заметив, как изменилась его походка. Шаги стали осторожными, почти бесшумными, будто позвоночник лишился последней упругой нити. Он скользил по линолеуму, словно гость на вечеринке, которую все давно покинули, стараясь не задеть ни одного предмета, чтобы не нарушить чужой порядок.
На улице — ни зима, ни промокшая весна. Только пауза между. Припаркованные у крыльца такси мигали пустыми шахматами. Гектор решил идти пешком — не как горожанин, а как чужой. Он знал, что уходит. Просто ещё не знал куда.
Город ещё спал. Витрины тускло освещали тротуары. Он свернул в переулок к местной церкви, где недавно установили зарядную станцию нового поколения. Металлическая арка выдавала триста киловатт, но сейчас её экран дремал, будто не ждал никого. Он коснулся стекла, которое слабо теплело под ладонью, и подумал о том, как странно и несправедливо. Сегодня каждая машина носит в себе молнию, а рядом умирает человек, которому не хватает пары граммов живой легочной ткани.
Церковь оказалась открыта в этот ранний час. Электронные свечи мерцали ровными пикселями, сервомотор за иконой мягко поворачивал стеклянную раму, чтобы распознающая камера могла уловить лицо молящегося. Он вошёл, не чувствуя колебаний. До сегодняшнего дня он сюда заходил разве что по работе, чтобы убедиться, что система безопасности не издаёт ложных тревог.
Его шаги утонули в ковровом покрытии, поглощаясь ворсом, словно в слое тишины. Каждый шаг звучал не звуком, а ощущением, как будто он двигался не по полу, а по слою воспоминаний. Воздух был сухим, пахло лампадным маслом из диффузора. Этот резкий, сладковатый аромат, знакомый с детства, как напоминание о забытой службе. Еле слышно тянулся другой запах, озона, металлический, едва уловимый, которым всегда отдаёт электроника под высоким напряжением, как нервное напряжение, запертое в стенах.
Под куполом висела акустическая установка, почти невидимая в полумраке. Невидимый орган медленно, упрямо, почти убаюкивающе выводил гамму чистых квинт, будто настраивал храм на частоту присутствия. Звук не требовал ответа. Звук просто был. Гектор остановился в центре. Там, где обычно устанавливают транслятор литургии для глухих прихожан. Большой экран сейчас был выключен, отражая бесконечную копию пустой церкви.
Он поверил, когда вернулся домой с войны. Просто поверил не из страха, не из благодарности, не в чудеса, не в воздаяние, а в порядок. В то, что у всего в мире есть структура. Пусть даже жестокая, но предсказуемая. Структура — как у кода, как у камня, как у закона тяготения. Он начал видеть закономерности там, где раньше замечал лишь хаос. Закономерности в ритме шагов по минному полю, в том, как укладывали тела в санитарные капсулы, в тишине между выстрелами.
