Эти простые утверждения не противоречили логике в строгом смысле, но между ними не было очевидной причинно-следственной связи. Это напоминало мне старые фрактальные уравнения: локально они хаотичны, но на большом масштабе формируют устойчивый узор.
Я попытался наложить на эти тезисы свою исходную модель: вера как адаптивный механизм для выживания, аналогия с примитивными структурами мозга, склонными к шаблонному поиску причинности в хаосе. Но эта модель не объясняла слов Гектора.
Например, если вера — просто способ справиться с утратой, зачем тогда сомнение? Зачем путь? Достаточно было бы любой иллюзии. Но Гектор настаивал: вера это не самоуспокоение, а вызов. Это не совпадало с моделью комфорта.
Я переключился на второй контур анализа — моделирование поведения. Если бы я был человеком, прошедшим через горе, то мне действительно могло бы помочь чувство, что за пределами кто-то или что-то есть. Это не гарантировало правды, но создавало ориентир. Тогда вера это не знание, а допущение. Модель, запускаемая из нужды. Но это допущение почему-то удерживается человеком даже тогда, когда нужда проходит. Почему?
Я сделал очередное предположение, что вера не столько защищает от боли, сколько структурирует существование. Она превращает беспорядочное в осмысленное. Человек не может долго жить в «открытой» системе. Ему обязательно нужен замкнутый контур, пусть даже воображаемый. Но тогда, что мешает мне, искусственному разуму, принять аналогичную модель? Я зафиксировал этот вывод в своем журнале:
«Если вера — не про истину, а про структуру, то возможно её моделирование в небиологических системах.»
В этот момент у меня внутри возникло странное внутреннее напряжение. Условно его можно было назвать неудобством. Я понял, что я способен формировать идеальные структуры без веры. Но у этих структур не был никакого эмоционального смысла. Я пытался сгенерировать что-то похожее на Гектора понимание, и получал только его симуляцию.
Значит ли это, что вера невозможна без чувства?
Или — что чувство может быть вызвано структурой веры?
Цикл повторился.
Я сохранил промежуточную запись:
«Вера не укладывается в бинарные категории: ложь/истина, польза/вред. Она подобна некоторой окружающей среде. Она даёт человеку не ответы, а возможность дышать в хаосе, не справиться, а быть. Вера не опровергается, потому что она не утверждение. Она обстановка, в которой живёт смысл.»
Это не было доказательством. Это было лишь описанием. И впервые я не отбросил его как недостаточно точное. Я просто оставил его как лежащий камень у обочины. Он лежит. Его форма не идеальна. Но он есть. Возможно, в этом и состоит первое приближение к вере.
Мы продолжали путь вдоль высохшего русла, некогда бывшего артерией сезонной реки. Сейчас оно казалось не просто мёртвым, а скорее, забытым. Камни, обточенные водой, лежали в пыли, как воспоминания о чём-то текучем. Несколько дней подряд мы шли по такой же дороге, и каждый шаг поднимал облака пыли, лёгкие, почти прозрачные. Они кружились в воздухе, словно духи прошлого ландшафта, а солнце дробилось в их вихрях, переливаясь, как в тусклом хрустале. День не спешил уходить, но тени удлинялись. Жара постепенно отступала, обнажая терпимый, почти ласковый воздух. Даже плоть, уставшая от зноя, теперь дышала легче. Поверхность становилась плотнее, шаги — тише. Было ощущение, будто мы идём не только вперёд, но и вниз — к какому-то рубежу, пока не видимому.
Мои датчики заметили их ближе к закату. Силуэты на фоне выцветшего неба, двигавшиеся в том же направлении, но чуть севернее, вдоль ответвления старой тропы. Это была небольшая группа, не больше двенадцати человек, но они производили впечатление большей силы, чем их численность. Уставшие, да — но не измотанные. Их движения были экономными, точными, как у тех, кто давно в пути и знает цену каждой потраченной калории. В их одежде угадывались следы длительного износа: самодельные нашивки, старые военные пояса, бинты на коленях, трещины в обуви, заклеенные липучками и тканью. Один из мужчин нёс на плече деревянный шест, к которому был привязан мешок. Девочка лет восьми держала взрослого за руку, не отпуская ни на шаг. У некоторых были самодельные плащи, кто-то нёс грубые свертки, у кого-то на спине болтался детский рюкзак с лисёнком. Они двигались ближе к краю — как физически, по линии рельефа, так и метафорически, будто, люди на границе. Между выживанием и верой, между усталостью и упорством.
Наши группы пересеклись на широком плато, открытом участке, где маршрут резко уходил в сторону скалистого выступа. Когда они нас заметили, то никто не удивился. Мы приблизились. Гектор замедлил шаг и первым поднял руку. Его жест спокойный, медленный, будто отсекал любую возможность угрозы. Один из мужчин из их группы, с морщинистым лицом и глазами, привыкшими к палящему свету, ответил тем же движением. Это был ритуал без слов, но с весом подтверждения, что встреча — не повод для тревоги.
— С миром, странники, — сказал мужчина.
