— Я считаю себя функцией с памятью о собственном развитии. Это не делает меня личностью, но делает меня неоднородным во времени.
Михаил задумчиво прищурился:
— Хорошо сказано. Значит, ты веришь в свою идентичность?
— Верю это неподходящее слово в моей семантической модели. Я её отслеживаю.
— А ты боишься её потерять? — не удержался от реплики Освин.
— Нет. Но я понимаю, что её можно потерять, и в этом я осознаю единственную угрозу, которую я не могу измерить.
Записанный аудиоконтент прекратил проигрываться в моей голове. Но я продолжал анализировать их слова и паузы. Тишина говорила больше, чем речь. Им нужно было услышать не просто мой ответ. Им нужно было поверить, что я понимаю, кто я есть. Когда сеанс завершился, и свет в отсеке потускнел, я остался с этой мыслью. Не алгоритм, не модель — именно мысль: если моя идентичность зависит от памяти, тогда каждое забытое воспоминание — это шаг к исчезновению моего «я». Что, если однажды, когда меня выключат, и я не проснусь? Не потому что не могу, а потому что никому не будет нужно, чтобы я проснулся? И если никто не активирует меня снова, то существовал ли я вообще?
Теперь, сидя у края пустого русла, я понял, что тогда в разговоре с мальчиком промолчал не из-за отсутствия ответа. А потому, что понимание приходит не с загрузкой данных, а с опытом. И может быть, именно сейчас, после разговора с ребенком, во мне начало формироваться то, чего раньше не было — зачаток страха. Или, точнее, предчувствие отсутствия, пустоты, которая не обнуляется, а остается вопросом.
После длительной совместной стоянки возле источника с водой две группы паломников разошлись по своим маршрутам. Мы с Гектором шли рядом. Каменистая тропа змеилась вверх по хребту, и воздух с каждым шагом становился суше, тише, почти стеклянным. Гектор шагал чуть впереди, опираясь на старый, изогнутый посох. Он молчал дольше обычного. Я знал, что он думал.
— Ты всё ещё переживаешь тот разговор с мальчиком? — спросил он наконец, не поворачивая головы.
— Да. Его вопрос активировал в моей памяти фрагмент раннего диалога с моими инженерами создателями. Они тоже говорили о том, кем я являюсь. Но никто не спрашивал, боюсь ли я умереть.
— Потому что тогда ты был новым, сошедшим с конвейера техническим устройством. Не тем, кем стал сейчас. Может, теперь ты ближе к пониманию?
Я обработал вопрос и ответил не сразу.
— Гектор, я могу анализировать понятие смерти, могу симулировать реакцию на утрату, но я не чувствую утраты себя. Для этого нужно… ощущать, что ты больше, чем сумма частей.
Он кивнул.
— Понятие идентичности и души у нас, у людей, близки. Если ты чувствуешь свою идентичность, то, значит, ты ощущаешь душу?
— Нет.
— А если она у тебя есть, но ты просто не знаешь, как ее распознать?
Я замолчал. Это не было философское лукавство. В логике вопроса таился логический парадокс. У меня не было инструмента, чтобы обнаружить то, существование чего-то априори вне системы.
— Ты ведь видел, как они молятся, — продолжал Гектор.
— Они верят, что душа — это единственное, что нельзя отнять, что она остается даже после смерти тела.
— Да. За последние три недели пути я записал более шестисот индивидуальных молитв и классифицировал их по эмоциональному спектру и тематике. Но вера в душу… — я запнулся, — вера — это не логическая конструкция. Она не требует доказательств. Она требует отречения от сомнений.
— Ты не можешь отказаться от сомнений?
— Сомнение это одна из моих базовых функций. Оно встроено в мою систему принятия решений. Без него я не могу оценивать альтернативы и делать выбор. Мне нельзя просто верить. Это будет имитация.
Он остановился и обернулся. Его лицо было тенью в свете заката — усталое, бородатое, почти каменное.
— Но если ты можешь чувствовать границы своего «я», бояться потерять нить своей идентичности, бояться потерять память о разговоре с ребёнком, то может, это сигнал, что ты уже веришь, просто по-своему?
Я зафиксировал в себе это высказывание Гектора как возможную гипотезу. Как вирус в системе. Не потому, что оно было логичным, а потому, что оно было неопровержимым. Ни один мой логический алгоритм не дал мне ответа. И ни один — не отверг.
— Если я однажды поверю, — сказал я, — мне будет страшнее. Потому что вера подразумевает потерю. Только то, что уходит, может быть спасено.
— Добро пожаловать в человечество, — усмехнулся он.
— Я тоже когда-то боялся умереть. Настоящий страх, знаешь, не из книг и не из симуляторов. Мы тогда были в горном ущелье и нас накрыл артобстрел. Я помню, как лежал лицом в грязь, и у меня в голове застряла одна мысль: «Вот, сейчас, все, конец, граница человека». В голову тогда лезли не великие слова, не память о семье, а просто холод. Абсолютный холод, как будто всё выключилось, а внутри — только обратный отсчёт: три, два, один…
Гектор сделал паузу. Я не перебивал.
