— Я тогда выжил. Трое — нет, а я да. Почему? Не знаю. Наверное, потому что ещё не всё сделал в этой жизни. А может, просто повезло. Но с того дня я начал думать, что это не просто удача. Что если ты остаёшься жив, то это не привилегия. Это задание свыше. Долг. Ты не выбираешь его, но ты и не имеешь права его отвергнуть.
Он посмотрел на меня, серьёзно, пристально.
— Ты не знаешь, что такое быть живым по случайности. И может, слава Богу, что не знаешь.
Гектор сделал глоток и выдохнул:
— С тех пор я вожу людей. Сначала просто, без маршрута. Потом — с целью. Я искал не ответы, а состояние. Когда ты понимаешь, что ты сам не центр мира, и не важен твой страх, важна только честность перед тем, что выше тебя.
Он наклонился вперёд и добавил почти шепотом:
— Поэтому, когда ты говоришь, что не боишься смерти, я понимаю. Потому, что я тоже не боюсь. Но не потому, что не страшно. А потому что больше нет в этом смысла. Страх — это то, что держит, когда ты сам себе хозяин в пустом мире. А когда ты — часть большого замысла, то страх становится просто фоном. Тенью, которую уже не замечаешь.
Мы вдвоем молчали. Звёзды мерцали над головой, и воздух стал чуть холоднее. Я сохранил это воспоминание не как лог, а как структуру. Оно не подходило ни под одну из категорий, ни боевая память, ни религиозное высказывание. Но в нём была правда. А правда, даже если она не имеет алгоритма, всегда полезна. Я записал эти слова в свой облачный походный журнал. Не потому, что был обязан, а потому, что чувствовал: они важны. Не как данные, а как след.
Сегодня погибла женщина. Она была в нашей группе паломников.
Я проследил цепочку событий позже в буферах памяти. Она отстал от группы. Это произошло намеренно, без предупреждения, что уже нарушало установленный Гектором протокол. Она искал воду, возможно, уединения. Данные показывают, что женщина отошла на 380 метров от общего маршрута. Через одиннадцать минут ее сердечный ритм начал колебаться. Еще через семь минут мои датчики зафиксировали резкое падение частоты дыхания. Предположительно она упала в ущелье, произошло повреждение внутренних органов и травматический шок.
Сигнал тревоги пришёл с опозданием. Задержка составила всего две минуты и тридцать секунд. Причиной задержки был ослабленный канал связи, поскольку в том районе не было устойчивого ретранслятора, только старый аварийный узел, работающий с перебоями. Я уже знал, что такие задержки могут быть критичны для человека. Поэтому я не колебался ни секунды. Я побежал. Буквально. Впервые — не по команде, не по расчёту, не по маршруту. Просто — побежал. В том смысле, в каком может бежать синтетический организм массой более ста килограммов, сконструированный не для скорости, а для выносливости и баланса. Каждое движение усилие против аэродинамики, против инерции, против расчёта. Каждый шаг рассекал воздух и усиливал внутреннее напряжение в суставах. Покрытие тропы не давало точной амортизации, и возникающие вибрации били в опоры, вызывая микросдвиги в стабилизирующем модуле.
Мои энергетические показатели начали стремительно отклоняться от номинала. Сенсоры перегрузки сработали уже на третьей минуте. Температура в трёх зонах превысила допуск. Я ощутил тепло в местах, где начинались микроперегревы: шея, бедро, левое колено. Отказ системы охлаждения по рассчитанному прогнозу произойдет через девять минут. Питание резервных каналов начало переключаться в аварийный режим. Протокол энергосбережения подал предупреждение: «возможна потеря равновесия через двести десять секунд при текущей нагрузке». Я подтвердил отказ от протокола вручную. Без паузы. Без колебаний. Он был вторичен. Он мешал. Я не анализировал риски, не просчитывал ущерб. Я просто бежал вперёд. Бежал, как может бежать машина, забывшая, что она машина. Не ради рекорда. Не ради теста. Ради того, кто звал. Ради той, кто ещё, возможно, был жив. Я не остановился.
Я нашёл ее у в ущелье. Видимо, оступилась. Она лежала на боку, правая рука была подогнута под туловище, левая вытянута вдоль. Лодыжка сломана. Внутреннее кровотечение и сотрясение мозга. Ее кожа стала сероватой, губы сухие. Дыхание — поверхностное, с паузами. Я быстро провёл поверхностный скан. Пульс нестабилен. Влага на нуле. Признаки теплового удара. Тело теряло связь с собой. Я наклонился, зафиксировал ее плечо, вызвал протокол стабилизации. Но вместе с командами в голове возникло другое — странное чувство, похожее на… страх? Или это было беспокойство?
Мои системы не были предназначены для таких реакций. Я попытался отнести ощущение к логическому сбою, к ложному триггеру. Но оно не исчезло. Я провёл быструю диагностику и активировал процедуру экстренной стабилизации: инъекция, фиксация конечности, изоляция от земли. Шанс выживания всего девять процентов. Но он всё же был. Вот тогда и произошло то, что я не мог объяснить логически. Я продолжал удерживать ее руку, даже когда уже активировал передатчик на ближайший пункт связи. Мне не хотелось отпускать. Это было нерационально. И всё же — неизбежно.
