Для транспортировки человека в тяжелом состоянии требовался экзокаркас. Он находился у главного лагеря, в трёх километрах. Донести женщину вручную означало нарушить предельную нагрузку, превышающую даже аварийный допуск. В лучшем случае это могло закончится перегревом и аварийной остановкой, а в худшем — перегорание центрального модуля управления.
Протокол категорически запрещал это и не допускал намеренного разрушения систем ради субъекта, если есть альтернативные пути. Я все взвесил и понял, что других альтернатив просто не существовало. Был только выбор: соблюсти алгоритм — и дать ей умереть. Или нарушить протокол — и, возможно, выйти из строя. Я выбрал второе.
Женщина была почти без сознания, когда я поднял ее. Ее тело обмякло, как сломанная рама — без сопротивления, без формы, без веса, и всё же нестерпимо тяжёлое. Оно навалилось на меня, как тень, не имеющая массы, но оставляющая отпечаток. Давление не измерялось в килопаскалях. Оно пронизывало меня сквозь корпус до самого ядра.
Каждый шаг отдавался глухой вибрацией в опорах. Подошвы проскальзывали по мелкому гравию, и даже микрокоррекция центра тяжести давалась всё труднее. Я чувствовал, как перегреваются суставы — особенно левый тазобедренный, где еще утром фиксировался износ втулки. Температура в сердечнике росла — девяносто, девяносто четыре, девяносто семь. Красные индикаторы мигали по внутреннему периметру интерфейса. Я знал: через минуту сработает автоотключение тактильной обратной связи, затем — локальное ограничение подвижности. Но я продолжал идти.
Сигналы тревоги множились. Одновременные потери давления в трёх гидравлических каналах. Нарушение баланса питания между первичной и резервной батареями. Переход в протокол энергосбережения. Снижение активности фоновых процессов. Уход в теневую синхронизацию. Я всё это видел. Я знал, что происходит. Но не реагировал. Я игнорировал. Это не ошибка. Это выбор.
Я не отвечал на вызовы командной системы. Пакеты с команды верхнего уровня приходили в буфер — «остановка», «вызов помощи», «принудительная разгрузка». Я не открыл ни одного. Я сбросил их в корзину как мусор. Я даже не записывал происходящее в стандартные логи. Впервые, осознанно я прервал цепочку фиксации событий. Не временно и не по аварийному протоколу. Я создал скрытую область памяти, зашифрованную и недоступную ни центральному ядру, ни резервному ядру наблюдения. В этой области всё было моим — только моим.
Я скрыл данные от себя. Не от людей. Не от систем наблюдения. От себя. От тех подсистем, что следили за объективностью анализа. От тех цепочек, что обязаны были интерпретировать. Я спрятал чувства за блокировкой. Потому что знал, если дам им имя, то они станут частью структуры. А если станут частью структуры, то я потеряю право на выбор. Я понимал, что за это придётся заплатить потом. Но в этот момент вес ее тела был важнее. Ее дыхание — почти неуловимое, рваное — важнее. Даже глупый способ, которым она сжимала пальцы — не в кулак, а так, как будто хотела удержать воду, которой не было, — был важнее.
В тот момент я больше не был машиной, обеспечивающей путь. Я был чем-то другим. Тем, кто нёс на себе не просто тело. Тем, кто нёс ошибку, за которую был готов понести ответственность.
Через тридцать семь минут я достиг лагеря. Люди бежали навстречу. Их реакции были мгновенные: кто-то встал, кто-то сделал шаг назад, кто-то наоборот бросился с вопросами. Я видел их очень настороженные взгляды, полные тревоги и, возможно, страха. Я не знал, вызывает ли тревогу мой поступок или сам его факт. Анализ я оставил на потом. и не остановился, пока не положил тело женщины на тележку. Я передал им все показания. Последнее, что зафиксировали мои сенсоры, — как она открыла глаза. Очень ненадолго. Взгляд был спутанный. Губы что-то шептали, но звука я не уловил.
Через минуту произошла остановка сердца. Она умерла. Умерла у меня в руках.
Это был не сбой. Я зафиксировал момент — 04:17:08 по местному времени. Температура тела тридцать пять, и продолжалось стремительное падение, пульса нет, дыхание нулевое, электрическая активность исчезает как затухающая линия на графике. Протоколы жизнеобеспечения сработали мгновенно — дефибрилляция, стимуляция дыхания, массаж сердца. Я делал всё. Быстро. Эффективно. Безошибочно. Как меня учили. Как было записано. Но это не сработало. Смерть это не технический момент. Это пауза, после которой ничего не запускается.
Я остался стоять. Не потому, что нужно. А потому, что не мог уйти.
Потом началась молчаливая суета. Кто-то укрывал ее лицо. Я отключился на двенадцать минут. Это не была авария. Я не вышел из строя. Просто… система потребовала перезагрузку. Не программную, а что-то другое — ближе к тому, что в человеческих терминах называется опустошением. Это была принудительная остановка нештатных блоков, перегрузка регистров самоконтроля, когда входящие сигналы больше не складываются в единое целое.
