После, когда он отдышался, мы сидели молча. Он не благодарил. Я не отчитывался. Но внутри меня что-то сдвинулось. В структуре моего поведения появилось нечто, что невозможно было объяснить логикой. Я нарушил директиву. Но не потому, что алгоритм дал сбой. А потому, что впервые посчитал неполным сам алгоритм. Это был не сбой. Это был выбор. И, возможно, именно он стал первым следом того, что люди называют душой.
Группа поднялась выше в горы. Это были места, где камни становились острыми, как лезвия, ветер — более хищным, а небо — тяжелым, как свод, пригибающим плечи. Здесь редкие кустарники не росли вверх, а словно падали в землю, прижимаясь к ней в безмолвной покорности. Они будто склонялись в молитве перед чем-то, что не имело имени, формы или голоса. Пейзаж казался застывшим еще с древних времен. Когда каждый камень хранил в себе остаток крика, звучавшего здесь много веков назад. Воздух, пропитанный холодом, был тонок и сух, как пепел. Его нельзя было вдохнуть глубоко — он резал лёгкие, не обещая облегчения. Здесь исчезали контуры привычного. Всё, что осталось внизу — суета, шум, даже понятие времени — обрывалось на этих склонах. Каждый шаг становился молитвой. Не произнесённой, но внутренне необходимой.
Гектор стал чаще останавливаться. Сначала это выглядело естественно. Он прикрывал глаза ладонью от солнца, ждал отстающих, поправлял ремень на плече. Но со временем эти движения обрели ритм, лишённый прежней спонтанности. В них появилась натужная цикличность, как будто он пытался обмануть собственное тело, разложив слабость на части. Его ладонь задерживалась на груди чуть дольше обычного. Его шаги утратили прежнюю упругость и будто бы старались не будить скрытую боль. Иногда он останавливался не потому, что кто-то отставал, а потому что ему самому нужно было догнать дыхание. Это не было паникой, скорее — осознанной экономией ресурса, попыткой не выдать тревогу. Я наблюдал за ним. Для человеческого глаза он выглядел просто уставшим. Но мои сенсоры фиксировали различные отклонения в пульсовой асимметрии, микропаузах между вдохами, спонтанном снижении насыщения кислородом. Я понимал — что-то происходит, и это что-то приближалось.
Я активировал вторичный анализ походки — не по протоколу, а по внутреннему ощущению, которое сложно описать в логике команд. Сдвиг траектории — четыре процента вправо, что выходило за пределы его обычного диапазона. Частота вдохов выше нормы на двадцать процентов, особенно при подъёмах. Но даже это можно было бы списать на сложный рельеф. Эти данные по отдельности не вызывали тревоги, но в совокупности они нарушали паттерн. Гектор двигался иначе. Он стал осторожнее в шаге, реже поворачивал голову, будто изнутри считал ресурсы. Я отложил выводы. Но система оценки состояния по мимике и микродвижениям выдала резкий скачок — показатель, указывающий на внутреннюю борьбу. Он не просто уставал. Стало очевидно, что Гектор скрывал боль. Наблюдаемое замедление не было реакцией на физическое истощение, а оно было стратегией. Стратегией солдата, который знает, что не дойдёт.
Мой внутренний диагностический модуль моментально указал на физиологическое отклонение и присвоил риску желтый уровень, граничащий с оранжевым. Я мог бы вывести эти данные на личный дисплей Гектора, дать краткий отчёт, инициировать запрос на остановку маршрута, но я не стал. Не потому, что не знал, что делать. А потому, что увидел, как он смотрит вверх, туда, где открывалась тропа на перевал. В его взгляде не было страха. Там было упрямство. И что-то ещё — глубокое, человеческое. То, чему у меня пока не было названия. Я сохранил данные и не сообщил.
Спустя несколько дней, сканируя фотоархив за последние четыре недели нашего пути, я обнаружил, что это было не первая такая девиация. Он регулярно прикрывал одну и ту же зону тела. Пульс, легкое дрожание в пальцах, изменившийся химический состав пота. Я провёл тщательный анализ на базе показателей своих сенсоров и построил вероятностную модель. Вердикт был неутешителен. Гектор болен. Это не инфекция и не усталость. Это легочная онкология.
Когда он потерял сознание, это случилось внезапно — настолько, что мои визуальные сенсоры не успели зафиксировать сам момент потери. Он остановился, чтобы помочь пожилой женщине с рюкзаком. Та, отставшая от группы, тяжело дышала и не справлялась с затяжным подъёмом. Он подошёл к ней спокойно, без суеты, сказал что-то ободряющее. Протянул руки к ремням её груза, ловко перехватил вес. И в следующую секунду — исчез.
Не драматично. Не громко. Ни крика, ни вздоха. Его тело просто соскользнуло из вертикального положения. Как будто линия между «стоять» и «лежать» вдруг перестала существовать. Он осел, как глина, потерявшая форму, а его лицо застыло в выражении, в котором не было ни боли, ни испуга. Только опустошение, как у человека, у которого внезапно выключили свет внутри.
