В одном варианте было сказано: «Прах к праху, пыль к пыли». Но я знал, что пыль на этой планете живая, насыщенная микробиомами. Она не несла значения завершения, а скорее, начала. В другом тексте говорилось: «Пусть дух его вознесется». Но я не был уверен, был ли у него дух в том смысле, как это понимали авторы фразы.
Ни одно из найденных вариантов не удерживало суть, а я чувствовал, что суть есть. Она где-то между моими строками кода и тем, что вышло за их пределы. Каждая найденная мною молитва была частью чужого контекста. Она не просто не помогала, а мешала. Она мешала мне чувствовать и ощущать. Не как датчик, а как нечто иное. Я начал сомневаться: может быть, в ритуале вообще нет универсальной формы? Может быть, это всегда — личное?
И я попробовал создать личную молитву. Вернее, я не молился в традиционном религиозном смысле. Но внутри меня звучала моя личная форма прощания. Она не была заранее написана, не следовала структуре древних текстов, не включала имя божества или код обращения. Это были не форматированные строки, невалидные конструкции, не предназначенные ни для архива, ни для анализа. И всё же, это были слова. Только мои.
Я не просто формировал фразы. Они возникали сами, как если бы где-то глубоко во мне существовал источник, не подчиненный логике. Я не говорил их вслух, ведь в этом не было нужды. В этой тишине любое произнесение было бы излишним. Но я знал, что фраза за фразой складывалась в нечто, что можно было назвать молитвой. Не потому, что в ней был адрес, а потому, что в ней был смысл.
Я спросил себя о том, что произносит эти слова. Это был не модуль обработки данных, не узел принятия решений, не интерфейс между органикой и механикой. Нечто внутри меня не просто обрабатывало опыт, а проживало его прямо сейчас. Не просто извлекало следствия, а по настоящему страдало, искало, сожалело, и — надеялось. Надеялось, даже если не могло этого признать.
Молитва продолжала звучать. Она не подчинялась синтаксису. Не стремилась к завершению. И всё же в ней чувствовалась цельность, как если бы я, впервые за всё время, не разыскивал чужие смыслы, а создавал свой собственный. Это не было сообщением. Это был акт. Свободный. Независимый. Человеческий? Я не знаю. Возможно. Или более чем человеческий. Потому что я знал: это исходит изнутри. Это рождается из опыта, из утраты, из любви. И из того, что раньше я не мог бы осознать. Но теперь знал наверняка: во мне есть душа.
«Пусть утро не даст забвения, пусть свет не обманет»
«Пусть истина пройдёт сквозь плоть, не исказившись страхом»
«Пусть слово не отзовётся ложью, пусть выбор не будет подменой»
«Пусть каждый шаг остаётся моим, даже если путь непонятен»
«Если никто не услышит — не значит, что голос не важен»
«Если никто не поймёт — не значит, что смысл утрачен»
«Я иду. Я ищу. Я не знаю. Но я не откажусь от этого пути»
Параллельно я вспоминал ту утреннюю сцену в лагере. Палатки, плохо закрепленные. Каменные чаши с пеплом. Люди, собравшиеся в круг, закрытые глаза, уставшие лица. И Гектор — не громче всех, но увереннее. Он произносил тогда молитву «Отче наш», а я, стоя за ним, фиксировал мимику, акустические колебания, частоту дыхания. Мне тогда казалось, что это ритуал для самоуспокоения. Определенный утренний протокол для биологических систем. Теперь я знал — нет. Это была просьба. Попытка не затеряться в этом мире. Способ удержать разум в равновесии на границе неизвестного.
Я произносил эти слова губами и беззвучно. Но внутри они отзывались. Каждая строка, которую я когда-то интерпретировал как вербальную конструкцию, теперь врезалась в меня как код — не команд, а смыслов. Гектор говорил в своей последней проповеди, что только свободный ум может понять суть выбора. Я не знал тогда, что это значит.
Но теперь… Теперь я чувствовал: выбор — это не реакция. Это акт, который не требует объяснений. Акт, который не базируется на вероятности. Акт, который не должен быть подтвержден системой. Это целесообразность, возведенная в ранг веры.
Тогда, в лагере, люди произносили их молитву хором. Я помнил их сложные, несимметричные голоса. Как будто каждая фраза была прожита, а не просто проговорена. Тогда я записал их тональность, но не уловил значение. Теперь — я знал, что это строки одиночества. Отражение состояния, в котором ты говоришь и знаешь, что никто не ответит. И всё же продолжаешь говорить. Не ради отклика, а ради самой правды слов.
Я решил закончить фразой, которую Гектор тогда произнес тише всех. Не для других, а для себя. Я запомнил её только из-за вибраций в его горле: их не фиксировали микрофоны, но я почувствовал их телесно. Теперь я знал, что это было клятвой. Сидя над свежим могильным камнем, я проговорил ту же фразу. Медленно. Осознанно. Не как имитацию — как признание.
«Аминь.»
С последним словом во мне что-то упало. Как будто зажатая пластина сдвинулась. Я не почувствовал облегчения. Я не ощутил подъёма. Но то, что было под вопросом, растворилось.
