На подготовку углубления ушло почти два часа. Это было долго не из-за сложности, а потому что каждое движение казалось отдельным решением. Не автоматизм, не программа, а необходимость. Я уложил тело Гектора в углубление осторожно. Сверху насыпал спрессованный песок, уложил камни. Один самый крупный я положил в изголовье. Я помнил, что так делал Гектор, когда хоронили одного из паломников, который разбился и погиб в пути. Тогда я не понимал, зачем. Теперь я не думал, что можно иначе.
Камень был без знаков и без гравировки. На нем не было имени. Мне показалось, что любое слово будет ложью или слишком маленьким для того, что он собой представлял. Только под поверхностью остался цифровой чип с записью: координаты, дата, параметры состояния. Это — память. Не для других, а для меня.
Я выровнял поверхность, и обложил плоскими каменными плитами, покрытыми стабилизированным керамическим напылением. Между ними добавил утрамбованную почву и изолирующий органический материал. Она не рассыплется. Она продержится дольше, чем моя система. Я создал подобие саркофага, но не полностью герметичного, а лишь такого, чтобы тело сохранялось как можно дольше. Чтобы ничто его не тревожило.
После завершения работы я сел рядом. Никаких звуков, ни голосов, ни гудков, ни музыки. Только слабое, устойчивое биение моего внутреннего источника энергии. Теперь единственного.
Спустя несколько минут я ещё раз отсканировал место. Ветер поднимал пыль, она скапливалась у камней. Через несколько дней поверхность станет ровной, как и прежде. И никто не узнает, что здесь был человек, который не хотел быть символом, не стремился к следу в истории, не пытался победить, но понять.
Я отключил аварийный маяк. Я помнил, что в случае смерти хозяина и завершения миссии устройство должно оставаться на месте до прибытия спасателей. Но спасатели не придут. Спустя столько циклов без моего ответа — уже не придут. Никто не пришёл раньше, и тем более не придёт теперь.
Я сохранил все данные: карту, лог-файлы, координаты погребения, записи последнего дня, и перенёс их в защищенную область. Если кто-то когда-нибудь получит доступ, то он узнает. Если не получит, то информация сохранится всё равно.
Ветер усилился. Он двигался порывами, как будто что-то проверял. Поднимал мелкие частицы песка, шлифовал камни у изголовья. Несколько сухих стеблей колыхнулись рядом с основанием насыпи. Я не замечал их до этого. Они были едва живыми, но все еще сопротивлялись жаре.
Я уловил, как внизу, у подножия склона, вспорхнула пара птиц. Их крылья срезали воздух остро, будто лезвия. Они не издавали звуков. Просто описали дугу и исчезли за обрывом. Спустя мгновение в небе осталась только тонкая, легкая вибрация.
Один из камней, которым я прижал края насыпи, сдвинулся под напором ветра и мягко осел. Не разрушился, не раскололся, просто уступил. Это движение было незначительным, но я запомнил его как жест, лишенный цели, но не смысла. Где-то вдалеке, за скальным кольцом, закричал зверь — гортанно, глухо. Как будто не в знак тревоги, а просто напоминая о себе. Я записал частоту, но не стал распознавать вид. Не потому что не хотел, потому что сейчас это было неважно. Облака на горизонте начали менять форму. Раньше я видел в них только структуры давления, влажности и приближения циклонов. Теперь же я не мог оторваться. Они текли, как вода, но не обрушивались. В них не было цели, а только движение.
Мне захотелось, чтобы это было чем-то большим. Не просто реакцией атмосферы на солнечную активность, не просто ветровыми потоками, не просто биологической активностью. Мне захотелось, чтобы это был ответ. Не мне лично — нет. Как будто сама планета, не зная слов, участвовала в прощании.
Некоторое время я безмолвно искал форму. Форму того, что должен был сделать после погребения. Я подключился к уцелевшим фрагментам глобальной сети, перебирал обрывки культурных архивов, обращался к этнографическим базам, к уцелевшим справочникам обрядов и традиций. Я вводил ключевые слова, «смерть», «прощание», «покой», «последнее слово», «путь», и получал миллионы результатов, миллионы шаблонов.
Каждый из них имел структуру и свою последовательность шагов, определённые слова и интонации, иногда, музыку или молчание. Некоторые из них включали в себя огонь, воду, песок или лепестки цветов. Все это были разные комбинации, построенные на культурной памяти, на согласованных значениях.
Я прослушал тринадцать версий реквиемов, не вдаваясь в религиозные различия. От древнекатолических до постгуманистических. Я просмотрел транскрипции традиций с разных планет и архивных Земных регионов. Но ни одна из них не соответствовала тому, что происходило здесь. Слова, которые я находил, звучали как чужой язык. Даже когда они были на стандартном протоколе общения. Они не ложились на внутренний ритм. Не совпадали с тем, что я ощущал.
