Я снова посмотрел на часы в своей руке. Механизм был неподвижен. 9:30. Точка. Вечная остановка на этом бесконечном маршруте. Но вдруг, без всякого видимого воздействия, тонкая секундная стрелка дрогнула. Сделала едва заметный скачок. Щёлк. Пауза. Ещё один щелчок. Она начала тикать. Медленно. Редко. Один щелчок — раз в десять секунд. Будто сердце умирающего гиганта, последний стук на обочине вселенной.
— Ты уже на этом маршруте, — тихо сказал Странник, и его голос слился с редкими щелчками часов, как шум шин по мокрому асфальту. — Вопрос только, когда поймёшь, кто ведёт твою карусель. И куда она крутится. К финишу или в очередной тупик?
Он встал так же плавно и бесшумно, как и садился. Движения не были похожи на движения человека — скорее, на перетекание тени, на туман, стелящийся по дороге на рассвете.
— Когда услышишь сигнал — не оборачивайся, — сказал он, и в его голосе прозвучала непреложность закона, как предостерегающий знак перед опасным поворотом. — Просто иди. Куда ведут. Оборачиваться опасно. Можно увидеть то, что увидеть нельзя. И остаться там навсегда. Как брошенная машина в кювете.
Он протянул мне маленькую, выцветшую фотографию, как путник дарит карту. Я взял её. Бумага была хрупкой, как осенний лист, пожелтевшей от времени и солнца.
На снимке — мальчик. Лет шести. Стоит на фоне старой «Волги» ГАЗ-24, припаркованной у знакомого мне серого здания. Здание НИИ «Прогресс-9». Мальчик смотрит в камеру с любопытством и лёгкой тревогой, как ребёнок, оставленный у дороги.
Я узнал себя. Без сомнений. Это был я. Момент, вырванный из детства, которое я считал целым.
— Это я? — спросил я, и голос сорвался на шёпот. Фотография дрожала в пальцах, как дрожит руль на высокой скорости.
Он кивнул, как будто подтверждал очевидное.
— Переверни.
Я перевернул фотографию. На обороте, выведенные тем же химическим карандашом, что и на крышке часов, стояли цифры:
1995.
Два года после аварии отца. Два года после того, как он исчез, оставив меня одного на обочине жизни. Два года, которые я прожил, считая, что он просто ушёл.
— Это невозможно, — выдохнул я. Мир поплыл перед глазами, как в лихорадке. Логика трещала по швам, как старое шоссе. — Я не был там в 1995-м. Я не мог… Это место было закрыто. Заброшено.
— Именно, — мягко подтвердил Странник. В его словах не было злорадства, только констатация факта, который ломал все представления о реальности, как лобовое стекло разбивается о столб. — Дорога иногда делает петли. И возвращает туда, где ты уже был. Или должен был быть.
Ольга схватила меня за руку. Её пальцы впились в кожу, как когти, как ремни безопасности при резком торможении.
— Уходим. Марк, уходим! Прямо сейчас! — её голос был резок, как удар хлыста, полон паники, которую я никогда не слышал. — Пока не стало слишком поздно. Пока он не решил нас… оставить. Как эту тележку. Как эти бутылки.
Я резко обернулся — Странника уже не было. Только тележка, одинокая и немного нелепая на обрыве дороги, как памятник всем заброшенным путешествиям. И часы в моей руке. Они снова остановились. Стрелки застыли. 9:30. Точка. Вечная остановка.
Я сунул фото в карман, чувствуя, как бумага жжёт сквозь ткань, как раскалённый двигатель. На фоне раздался тихий, низкий гул. Не механический. Органический. Будто кто-то огромный и древний глубоко под землёй или далеко за гранью видимого завёл мотор. Будто запустили плёнку в проекторе вечности. Будто дорога за спиной ожила и потянулась за нами своими бесконечными, тёмными витками.
Мы метнулись к машине. Дверь захлопнулась со звоном разбитого стекла. Ключ повернулся. Мотор с трудом, но ожил, кашляя и чихая, как старый путник. Я рванул с места, разворачивая машину на узком пятачке перед обрывом, унося её прочь от этого места, от Странника, от точки 9:30, от фотографии из невозможного 1995-го. Но в зеркале заднего вида, мелькнувшем между деревьями, мне показалось, что я всё ещё вижу силуэт в шляпе, стоящий на краю обрыва и провожающий нас взглядом. А рядом с ним — синюю тележку. И часы в моей руке, казалось, снова издали одинокий, едва слышный щелчок.
Трасса М-10.
Бесконечная серая лента, убегающая за горизонт, втягивающая в себя километры, словно ненасытный зверь, проглатывающий время. Мы ехали уже несколько часов. Или дней. Или недель. Время здесь не текло — оно застыло, как смола, густая и липкая, приклеившая нас к этому месту на карте, которого, возможно, уже не существовало.
За окном мелькали одни и те же пейзажи: перелески, сгорбленные под тяжестью неба, покосившиеся указатели с выцветшими названиями полузабытых городов, заброшенные кафе с выбитыми стёклами — их тёмные дверные проёмы напоминали глазницы черепов. Дорога была не просто дорогой. Она была живым существом, огромным и равнодушным, которое везло нас куда-то, не спрашивая, хотим ли мы туда попасть.