На вершине ржавой, облезлой горки сидела девочка. Маленькая, лет десяти, в простом платьице цвета выцветшей лаванды. Рядом с ней, вонзившись в асфальт, лежал красный зонт. Не просто лежал — он стоял вертикально, как вкопанный, будто его воткнула невидимая рука. Девочка смотрела прямо на нас. Не с детским любопытством, а с глубокой, усталой серьёзностью, которой не должно быть в таких глазах.
Я замер, почувствовав, как холодок пробежал по спине. Пальцы непроизвольно сжали камеру.
— Она… живая? — спросил я шёпотом, боясь спугнуть видение.
— Пока да, — ответила Ольга так, будто это было временным состоянием, не более.
Мы подошли ближе. Песок хрустел под ногами слишком громко. Девочка спрыгнула с горки — движения её были чересчур чёткими, быстрыми, лишёнными детской неуклюжести. Она приземлилась бесшумно.
— Вы долго шли, — сказала она. Голос был тихим, но отчётливым, словно эхо отдавался в пустоте вокруг.
— Кто ты? — спросил я, стараясь говорить спокойно.
— Аня. Отвезёшь меня домой? — Она смотрела на меня с безнадёжной надеждой.
— Где ты живёшь? — спросил я, оглядываясь. Только старые деревья, кривые и молчаливые.
— В посёлке. Его больше нет. — Она кивнула в сторону, где виднелись лишь очертания разрушенных домов на холме.
— Но мы можем сделать вид. Как будто он есть.
Я посмотрел на Ольгу, ища поддержки, объяснения. Та кивнула, её глаза были тёмными, как бездонные колодцы.
— Она не из сейчас, — тихо пояснила Ольга, глядя не на девочку, а сквозь неё. — Но и не из тогда. Она из между. Из зазеркалья между реальностями.
Красный зонт. Он всплыл в памяти, как пузырёк в мутной, стоячей воде. Толпа на вокзале. Шум, гудки, запах мокрых пальто. Я — маленький, лет пяти, крепко держу мамину руку. Потом рука выскользнула. Я потерял её из виду в мелькающих ногах. Паника. И вдруг я увидел её — уходит с зонтом. Красным. Я побежал, крича: «Мама! Мама!». Лёгкие горели. Я догнал, дёрнул за рукав плаща… И обомлел. Это была не она. Лицо незнакомое, испуганное. Женщина отшатнулась. Я стоял один посреди зала, а красный зонт удалялся, превращаясь в маленькую точку.
Аня тем временем качалась на качелях. Раскачивалась всё выше и выше, почти до горизонтального положения, и пела. Мелодия была странно знакомой, но я не мог вспомнить, откуда. И вдруг до меня дошло: эта песня! Она вышла лишь в середине нулевых! Я слышал её по радио, когда уже был подростком.
— Ты ведь сказала, что из семидесятых? — спросил я, подходя ближе. Качели скрипели в такт её пению.
— Да, — ответила Аня, не переставая качаться. Её лицо было спокойным.
— Но эта песня вышла через тридцать лет! После твоего времени! — почти выкрикнул я.
Она покачала головой, волосы развевались, хотя ветра не было.
— Здесь всё выходит раньше. Или позже. Смотря кто смотрит. И с какой стороны.
Внезапно она остановила качели резко, как по команде. Сдёрнула с шеи простой медальон на тонкой цепочке. Открыла его. Внутри было пожелтевшее фото молодой женщины. Я присмотрелся… и узнал лицо. Не черты, а именно выражение глаз. Глаза. Те самые глаза, что смотрели на меня сейчас из лица Ольги. Глубокие, печальные, знающие что-то, что мне не дано.
Реальность вокруг начала казаться хрупкой, как тонкое стекло. Я решил проверить её, достал навигатор — экран был чёрным. Ни одной полоски сигнала. Достал телефон — на экране горели ледяные нули: 00:00. Дата была сброшена до 01.01.1980. Как будто время здесь просто перестало считать, утратило смысл.
Аня подошла совсем близко. В её глазах не было ничего детского — только древняя усталость.
— Не бойся, — прошептала она. Её дыхание было холодным, как затхлый воздух заброшенного подвала. — Это только сон. Очень длинный сон.
— Я не сплю! — отрезал я, но в голосе слышалась дрожь.
— Тогда тебе будет больнее, — констатировала она безжалостно, как врач, ставящий диагноз.
Я поймал себя на том, что каждая клетка моего существа кричала: «Убегай! Прочь отсюда!». Но ноги не двигались. Они вросли в этот серый, мёртвый песок. Красный зонт лежал неподвижно, но мне казалось, что он пульсирует. Медленно. Как огромное, спящее сердце.
— Что ты здесь делаешь, Аня? — спросил я, заставляя себя говорить.
— Жду, — ответила она просто, глядя куда-то сквозь меня, на разрушенный посёлок на холме. — Я всегда жду. На своей станции.
Внезапно она замерла, её взгляд устремился на вершину горки. Там, на самом краю, сидел кто-то ещё. Мужская фигура в тёмном пальто, силуэт, обращённый спиной. Он не двигался. Просто сидел, как статуя, глядя в никуда.
— Он снова пришёл, — прошептала Аня, и в её голосе впервые прозвучал настоящий, почти детский страх. — Он всегда приходит, когда я пытаюсь уйти.
Мы молча повернули и пошли к машине, оставленной у въезда на площадку. Аня шла за нами, её шаги были бесшумными. Её маленькая фигура казалась одновременно и хрупкой, и неестественно прочной. У самой кромки площадки, где начиналась заросшая травой тропинка, она вдруг остановилась, как наткнувшись на невидимую стену.
— Я дальше не пойду, — сказала она. Её голос звучал издалека. — Здесь заканчивается моя линия. Мой отрезок пути.