— Ноль, — перебил он, и имя прозвучало как удар гонга, отозвавшись эхом в лесу. — Ты уже в его орбите, Марк. Назад нельзя. Только вглубь. К центру. Как река, текущая к водопаду.
Он протянул мне руку. Длинную, костлявую, в перчатке из грубой кожи. На ладони лежали карманные часы. Старинные, тяжёлые, с серебряной крышкой, потемневшей от времени, покрытой мелкими царапинами, как следы долгого пути.
— Держи. Тебе пригодится, когда станет совсем темно. Когда свет перестанет отличаться от тьмы. Когда дорога превратится в тупик.
Я взял часы. Холод металла обжог пальцы. Крышка поддалась с тихим, сочным щелчком, как открываемая дверь в прошлое. Под стеклом застыли стрелки. Ровно на 9:30.
Время аварии отца. Тот самый миг, который разорвал мой мир и отправил меня в этот бесконечный путь по кругам аномалий.
— Что это? — спросил я, поднимая взгляд на Странника. В его глазах, тёмных как бездонные колодцы, не было ни капли сочувствия. Только знание. Глубокое и древнее, как сама дорога под ногами.
— Это точка, — ответил он спокойно, будто говорил о погоде или о состоянии асфальта. — Времени нет, Марк. Есть только точки. События, застывшие в вечности, как придорожные столбы. Ты в одной из них. Застрял, как муха в янтаре. Как машина, сломавшаяся в чистом поле.
Я перевёл взгляд на крышку часов. В центре, выгравированная аккуратным, знакомым почерком, стояла надпись:
М.В.Г. — Не опоздай.
Мои инициалы. И предупреждение. От кого? От себя? От него? От того, кто ждёт в конце этого пути?
Горло сжалось ледяным кольцом. Я сглотнул, но ком не исчез.
— Вы знали моего отца? — голос дрожал, предавая меня, как старый, заезженный мост на просёлке.
— Я знал тебя, — поправил он, и в его тоне прозвучала усталость вечности, усталость бесконечного ожидания на обочине. — Тогда. В другой точке. В той, что ты называешь прошлым. На другом повороте этого бесконечного шоссе.
Ольга, до этого молчавшая как каменное изваяние, сделала шаг вперёд, выскочив из машины. Её лицо было бледным, как мел, глаза широко распахнуты от страха.
— Ты должен слушать его, Марк, — сказала она, и в её голосе звучала мольба, которой я никогда не слышал. — Он часть структуры. Часть механизма, который крутит эту карусель. Без его указаний мы просто блуждаем по кругу, как заблудшие туристы без карты. Мы можем проехать мимо выхода и никогда не узнать.
Я посмотрел на Странника, пытаясь прочесть хоть что-то за маской спокойствия, за веками пыли, осевшей на его пальто.
— Вы кто? — спросил я прямо. — Хранитель перекрёстка? Страж забытых дорог? Дух этого места?
Он усмехнулся. Улыбка не тронула глаз, лишь искривила тонкие губы, как трещина на асфальте.
— Я? Коллега. Как и ты. Только раньше. Или позже. Зависит от того, по какой ветви маршрута ты едешь. Мы все путники здесь, Марк. Просто некоторые из нас заблудились дольше других. Их машины сломались навсегда.
Я отвёл взгляд от его пронзающих глаз и заглянул в тележку. Внутри, на грубо сколоченном, почерневшем от времени дне, лежали пустые бутылки «Боржоми». Стеклянные, рельефные, с этикетками старого образца. Точно такие же, как та, что появилась в моей машине на заброшенной заправке, как будто кто-то собирал их вдоль всего нашего пути, как дорожные знаки или трофеи. Рядом с бутылками, аккуратно уложенная в коробку из-под обуви, помятая и выцветшая, пачка VHS-кассет. На одной, торчащей сверху, чёрным маркером была нацарапана надпись: «1993. Не стирать». Как путеводная звезда в тумане.
— Что это всё? — спросил я, чувствуя, как реальность вокруг нас становится хрупкой, как стекло на разбитом лобовом стекле. — Кто оставил это здесь?
— Отголоски, — ответил Странник, следя за моим взглядом. Его голос был ровным, как дорога на ночном шоссе. — Мы все оставляем следы, Марк. Даже когда думаем, что идём бесшумно. Даже когда верим, что нас не было. Эти бутылки, эти кассеты… это шрамы на ткани времени. Моменты, которые не смогли стереть. Или которые кто-то сознательно сохранил, как путевые заметки в безумном путешествии.
Странник неожиданно сел прямо на землю, скрестив ноги в неестественно прямой позе, не обращая внимания на влажную землю и колючие ветки. Он казался совершенно безразличным к холоду и неудобству, как старый придорожный валун, покрытый лишайником столетий.
— Знаешь, сколько я жду здесь? — спросил он вдруг, глядя куда-то сквозь меня, в туманную даль леса, где дорога, возможно, продолжалась для других.
— Нет, — честно ответил я, чувствуя, как вопрос затягивает в водоворот бессмысленности, в который так легко скатиться на долгих, одиноких дорогах.
— И я не знаю, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тень грусти, как отблеск заката на сломанном зеркале. — Время здесь не считает. Оно накапливается, как пыль на полках забытого придорожного кафе. Иногда мне кажется, я стою здесь вечность. А иногда — что я только что пришёл. Оба ощущения истинны. И ложны одновременно. Как дорожные знаки, указывающие в разные стороны.