Ответа не было. Только шуршанье окалины в головке.
— Если у тебя в руке мой диктофон, значит, дорога сложилась снова. В бардачке — всегда бардачок. В будке — всегда ноль. Не подходи к будке. Никогда, — голос стал жёстче. — Запомни: звук — твой. Картинка — их.
Меня передёрнуло. На секунду я услышал, как в салоне «Волги» есть кто-то ещё: кресло поскрипнуло, как чьи-то суставы. Я резко обернулся — пусто. Только на заднем сиденье, как исправный секретный агент, лежал красный зонт. Опять мокрый. На ткани, как на фото, проступила зернистая надпись: М.Г. — и исчезла.
Я выдвинул батарейный отсек диктофона — просто чтобы… не знаю, убедиться, что физика ещё участвует. И всё равно не был готов к тому, что увидел. Пальцев коснулась сухая корка белёсой соли; единички и нолики прошлого века крошились в порошок. Солевые «Кроны» вспухли, как умершие рыбы, на контактах — белый снег коррозии; под ним — зелёные островки окислов. Запах железа, щёлочи, зала лаборатории. Батарейкам было лет тридцать. Минимум.
— Прекрасно, — сказал я. — Привет, вопль здравого смысла. Ты опоздал.
И при этом диктофон работал. Моторчик ровно тянул ленту; стрелка индикатора послушно дрожала, подчиняясь голосу, который произносил моё имя так, будто впервые решился.
— Марк, — повторил он. — Не верь часам. Не верь зеркалам. Верёвкам тоже не верь — они здесь любят затягиваться и развязываться без тебя, — короткая усмешка на ленте. Моя. — Если сможешь, найди меня не в картинке. В звуке. Там мы всё ещё совпадаем.
Я выключил диктофон — и тут же включил снова. Хотел поймать момент, где «мой-не-мой» звучит особенно близко. На второй прокрутке поймал: там, где он говорит «мы пересеклись», слышно, как он сглатывает — ровно так же, как я, когда собираюсь влезть в драку с фактом. Паразитные «с» рвутся, как у меня на дешёвых петличках; воздух берётся коротко, на полслова. Это был он. Или я. Или мы, как им удобнее.
— В конце ты услышишь «проснись», — добавил голос. — Если это говорю я — значит, можно. Если это говорит… не я — ты узнаешь. По тишине между словами. Она будет длиннее, чем нужно. Здесь тишина — не пауза. Здесь тишина — ловушка.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нервно, но искренне.
— Ты всегда любил объяснять, — сказал я. — Даже когда объяснить было нечего.
Часы на панели вернули стрелки на 23:09, будто им стало стыдно за кульбит. Карманные — не сдавались, мололи назад, пока снова не упёрлись в 9:30 и не стали там кружить, как дети на карусели — устало и мрачно.
— Если ты дожмёшь запись до конца, — голос взял ниже, — я скажу «сынок». Тогда, возможно, это действительно буду я. Но помни: я избегал этого слова. Я прятался от него, как от зеркала. Если услышишь «Марк» — это ты. Даже если говорю я.
Запись хрипнула, и мне показалось — на долю секунды — что по приборке прошла тень. Как будто кто-то наклонился посмотреть, что там у нас с кнопками.
Я облизнул губы. Сухо. Слишком.
— Ну что, — сказал я диктофону. — Дожмём?
Пальцы легли на клавишу «Play», но я задержал её, как задерживают признание. Где-то на границе слуха щёлкнули кости времени. Я выдохнул — и надавил.
Лента пошла дальше. Знакомый шорох, словно кто-то разворачивал старую газету под микрофоном.
— Ты всегда боялся, что я уйду, не попрощавшись, — сказал голос. — И ты был прав. Но неправильно понял: я не ушёл. Я застрял.
Я слушал, и каждая буква входила в меня гвоздём. Это был он — и одновременно я сам. Не голос, а зеркало без стекла.
— Они назвали это экспериментом. Но на самом деле — пленкой. Не записью. Петлёй. Я стал куском дороги. Каждым девяносто третьим километром. Каждым повтором.
Я выдохнул сквозь зубы. Вот почему трасса жрёт километры, как швейная машинка жрёт нитку.
— Если ты дошёл до этого момента, значит, ты тоже в ней. Внутри. В петле. Мы оба — роли в фильме, который никто не смотрит.
Лента щёлкнула, проскользнула секунду пустоты. В этой пустоте я услышал собственное дыхание — и оно не совпадало с моим. Я замер.
— Запомни, сынок…
Я едва не выронил диктофон. «Сынок». Это слово ударило по памяти, как молотком по хрупкому стеклу. Он никогда не говорил так вживую. Ни разу. Только «сынок» из уст чужого — но теперь оно звучало почти ласково.
— …если услышишь «сынок» — значит, я пробился. На миг. А если услышишь «Марк» — значит, лента играет тобой, как отражением. Не перепутай.
Я прижал диктофон к уху, будто хотел пролезть в звук, как в щель.
Вдруг стрелки на панели снова ожили. Теперь они вращались в два раза быстрее, назад-назад-назад, пока циферблат не превратился в сплошной круглый вихрь. Карманные часы в ладони синхронно дрожали, как бешеные. В обратном отсчёте я уловил мгновение — 19:93. Да, именно так. Не время, а год. Число, отлитое в металл.
— Ты должен понять, — продолжил голос. — Я не исчез. Я — здесь. Внутри этого повтора. Но если ты попытаешься достать меня силой — мы оба рассыплемся, как сигарета «Ява» в твоей руке.
Я сжал зубы. Перед глазами встал тот миг: пачка, которая в одно касание обратилась в пыль. Метка о том, что прошлое здесь не выдерживает попытки вернуться.