— Поэтому ищи не меня. Ищи звук. Ищи то место, где плёнка трещит — там нет их. Только там есть шанс.
Лента зашипела сильнее. В динамике появился другой слой. И я почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Потому что этот второй слой говорил тем же голосом, но уже в настоящем времени:
— Марк. Останови запись. Она не твоя.
Я дёрнул палец к кнопке «Стоп» — и остановился. Потому что сверху голос продолжал:
— Если сейчас ты выключишь — они победят.
— А если продолжу? — прошептал я в пустоту.
— Тогда ты встретишь меня. Или себя. Иногда это одно и то же.
Верёвка на полу «Волги» дрогнула, поднялась сама и легла мне на колени аккуратным узлом. Узел, похожий на ноль. Ноль, похожий на глаз.
Часы на панели скрипнули и встали на месте. Но вместо цифр на циферблате проступили буквы: М.Г.
Я сжал зубы.
— Ну и прекрасно, — сказал я диктофону. — Ещё немного персонального хоровода.
Запись продолжалась. Голос стал глуше, словно говорил через землю:
— Если будешь спать — они будут снимать. Если не будешь — будут ждать. Но выбора нет: сон — это дубль. А бодрствование — монтаж.
Я представил монтажёра, который сидит в аппаратной и режет мою жизнь на куски, переставляет дубль к дублю. Мне стало холодно, но не от ужаса, а от узнавания.
— Я оставил тебе знак, — сказал голос. — Зонт. Красный. Он всегда мокрый, потому что дождь там, где мы остались, никогда не кончается.
Я резко обернулся. На заднем сиденье красный зонт снова поменял положение. Теперь он лежал раскрытым, капли медленно стекали с рёбер, и каждая падала на дерматиновую обивку, оставляя круги. Но круги не впитывались, а висели на поверхности ткани, как зеркала.
Я протянул руку, провёл пальцем по одному. На миг мне показалось — это не вода, а плёнка. Подушечка пальца почувствовала шероховатость магнитного слоя.
— Если сможешь, открой его, — сказал голос. — Внутри — другой кадр. Но смотри осторожно: они любят красть зрителей.
Я вернулся взглядом на диктофон. Батарейки внутри были мертвы тридцать лет, но моторчик тянул ленту, как если бы в нём билось чужое сердце.
Я вдруг вспомнил: отец всегда носил часы на правой руке, хотя все крутили пальцем у виска. Он говорил: «Так стрелки идут ближе к сердцу». И теперь стрелки действительно вернулись — прямо внутрь. Обратно, к 1993-му.
— Не будь зрителем, сынок, — закончил голос. — Будь режиссёром. Тогда у тебя есть шанс.
И в этот момент я впервые поверил, что это действительно он. Потому что только отец мог так сказать. И только он мог впервые — и в последний раз — назвать меня сынком именно там, где это больнее всего.
Я выключил диктофон. И остался сидеть в полной тишине.
Но стрелки на всех часах вокруг продолжали идти назад. И я знал: они не остановятся, пока я не решу — кто здесь снимает. Я или они.
Я долго сидел неподвижно, держа в руках диктофон. Он казался лёгким, почти невесомым, но в тот же момент — тяжёлым, как камень, прибивший меня к этому сиденью. Внутри всё клокотало, будто кто-то переворачивал плёнку туда-сюда, вырезая куски моей памяти.
Тишина в салоне была густой, звенящей. Она была той самой «ловушкой», о которой говорил голос. Не паузой, а активной, враждебной силой. Она давила на барабанные перепонки, и в её гуле мне начали чудиться голоса.
— Ты всё это знал? — спросил я у тишины, и мой собственный голос прозвучал чужо и хрипло. — Что мой отец… или я… или кто-то из нас… застрял в этой петле?
В ответ тишина сгустилась, и в ней проступил шёпот, отлитый в форму знакомых слов: «Я знал, что ты услышишь. Вопрос был только — когда».
Я сжал диктофон так сильно, что пластик затрещал.
— Значит, это правда? Он не погиб. Он здесь.
— Здесь — не значит «жив», — прошелестело из каждого угла салона. — Здесь может значить всё, что угодно. Или ничего.
Я резко ударил кулаком по рулю. Машина дрогнула, стрелки на приборке разлетелись в разные стороны, словно от удара птицы о стекло.
— Хватит тумана, чёрт возьми! — заорал я в звенящую пустоту. — Я хочу знать, где он!
На заднем сиденье зонт распахнулся сам по себе. Лопасти хрустнули, развернулись, и из-под них посыпались капли. Они ударялись о коврик, и каждый удар отзывался эхом, как шаги в пустом коридоре.
— Он там, где все шаги, — прорвалось сквозь шум. — В коридоре, который никогда не кончается.
Я схватил диктофон, нажал перемотку. Лента зашипела, посыпались обрывки слов: «сынок…», «не перепутай…», «будь режиссёром…». И вдруг голос изменился.
— Ты всё равно не послушаешь. Ты всегда был упрямым.
Я похолодел. Эти слова не были частью записи. Лента остановилась на пустом месте, но звук продолжал идти — уже из меня самого.
— Ты думаешь, сможешь спасти меня? — голос в моей голове стал насмешливым. — Ты даже себя не спас.
Я схватился за голову. Всё смешивалось: отец, я сам, чужой голос в динамике, тишина, шепчущая моими же мыслями.
— Прекрати! — крикнул я самому себе.
Но шёпот не умолк.
— Ты не понимаешь, Марк. Ты уже сказал это себе тридцать лет назад. Ты уже слушал. Ты уже сделал выбор.