Я хотел спросить «что именно», но губы не слушались. Зеркало затуманилось, и в отражении снова появилась Ольга. Она держала зонт, но теперь ткань зонта была не красной, а белой, почти прозрачной.
— Всё это время, — произнесла она мягко, — ты не бежал от аварии. Ты ехал навстречу ей. Потому что только там — ноль.
Я посмотрел на круг и понял: он стал идеально ровным, сияющим, как объектив камеры. И внутри — темнота, но не пустота. Скорее, зал ожидания.
— Ты сказал, что я мёртв, — хрипло произнёс я. — Но почему тогда мне дают выбирать?
Ольга улыбнулась впервые по-настоящему. Её губы дрогнули — и не было в этом ни холода, ни угрозы. Только усталость.
— Потому что смерть — это не конец. Это дубль. А ты всегда был оператором, Марк. Ты решаешь, что оставить в финальном монтаже.
Я вжал голову в подголовник. Глаза сами собой закрылись — и я услышал треск киноплёнки. Мир стал шевелиться. Машина дрогнула, двигатель кашлянул, будто собирался снова поехать.
Я открыл глаза — и увидел: круг на стекле исчез. Вместо него — паутинка мелких трещин. Как после удара… грузовика? Но вокруг — тишина. Ни света фар, ни гудка, ни дороги. Только я и пустой туман.
— Значит, авария всё-таки была? — спросил я в пустоту.
Радио ожило. На этот раз не помехи, а чёткий голос. Мой голос.
— Была. Есть. Будет. Но теперь это твой выбор.
В салоне стало светлее. Я обернулся — на заднем сиденье лежал красный зонт. Он был мокрый, капли стекали на обивку. Но дождя по-прежнему не было. Я дотронулся — и почувствовал знакомый запах: мокрый асфальт, тот самый с девяностых.
Сердце стукнуло раз, другой.
— Прими, — эхом прозвучал в голове голос Ольги.
Я взял зонт в руки и раскрыл его. И тут заметил: ткань вся в мелких отверстиях, будто её прожгли искры плёнки. Между ними — кусочки света. В каждом я увидел сцену своей жизни, но все они заканчивались одинаково: удар, туман, дорога.
Я понял: я держу монтажный лист, собранный в один предмет.
Я выдохнул и позволил зонту закрыться. В ту же секунду стрелки часов на панели дрогнули и начали идти вперёд. Долго, упорно, будто отмеряя новую плёнку.
Я улыбнулся впервые за всю дорогу.
— Ладно, — сказал я. — Пусть будет так.
Фары вспыхнули ярче, двигатель рыкнул, и «Волга» двинулась вперёд, разрезая туман.
Где-то позади, в глубине памяти, хлопнула дверь. Я знал: Ольга ушла. Растворилась, как обещала.
Но её слова остались рядом: «Ты уже мёртв. Прими это.»
А я ехал дальше — впервые понимая, что смерть можно принять не как конец, а как точку отсчёта.
И на лобовом стекле отражался круг. Он не был трещиной. Он был нулём.
Коридор начался внезапно — будто дверь в него открылась прямо из тумана. Никакой арки, никакого предупреждения. Просто я сделал шаг вперёд, и асфальт под ногами превратился в холодный каменный пол.
С обеих сторон вздымались зеркала. Высокие, как окна в заброшенной школе, они уходили в бесконечность. Света не было, но отражения жили собственной жизнью — колыхались, мерцали, шептали.
Я подошёл к первому. В нём я увидел себя за рулём — секунду до столкновения с грузовиком. Лобовое стекло взрывается осколками, кровь брызжет на руки. Я моргнул — и зеркало снова показало пустоту.
Следующее — больничная палата. Белая комната, запах карболки, руки с дряблой кожей. Я пытаюсь встать, кричу, что я не Валерий, а вокруг врачи качают головами. На тумбочке мигает красным глазом «Зенит».
Я прошёл дальше. В третьем зеркале — я сам, но старик, сидящий на кухне один. Стол пуст, лишь пустая бутылка и стопка фотографий. Никто не звонит, никто не приходит. Молчание такое густое, что, кажется, звенит в ушах.
Каждое зеркало было приговором. Каждое показывало конец — и все они были моими.
Под ногами хрустело. Я опустил взгляд и увидел, что пол усыпан плёночными кадрами. Старые, потёртые негативы, прозрачные в свете, которого здесь не было. На них — мои воспоминания: детский велосипед, мать с пакетом продуктов, отец с поднятой рукой, девочка с зонтом. Я наступал на них, и кадры трескались под подошвами.
Я ускорил шаг, не в силах больше смотреть в боковые отражения. Но зеркала тянулись бесконечно. В каждом — мой финал, менялись лишь вариации: то машина, то палата, то ночь на трассе, где я один.
И вдруг — последнее зеркало. Оно отличалось от других. Рама была деревянной, покосившейся, будто вытащенной из детской. Я остановился, боясь поднять глаза.
Когда поднял — увидел Аню. Она стояла там, по ту сторону зеркала, с красным зонтом в руках. Зонт был слишком большой для её маленькой фигуры, но она держала его уверенно. Глаза у неё были серьёзные, совсем не детские.
— Выбери жизнь, — сказала она тихо.
Слова ударили сильнее, чем все сцены смерти до этого.
Я протянул руку к стеклу, но оно оказалось ледяным и твёрдым.
И в этот момент я услышал голос. Глубокий, знакомый до боли.
— Сынок, — сказал он. — Хватит бегать.
У меня перехватило дыхание. Голос отца звучал так ясно, будто он стоял рядом, в шаге от меня.
Аня в зеркале подняла зонт, и его красный купол закрыл половину её лица. Но губы всё равно шевельнулись:
— Выбери.