— В прошлый раз спасло «не трогать», — сказал я. — Правила меняются?
— Контекст меняется, — ответила она. — Правила — ты.
Круг расширился ещё раз и стал ярче. Внутри — палата с календарём 23 сентября 1993; я — с чужими руками — тянусь к этому же стеклу, но по ту сторону. Наши пальцы почти встречаются. Я услышал собственный шёпот из палаты: «Проснись». Здесь, в машине, из темноты радио повторило ту же реплику — без помех, чисто, как титр.
— «Проснись» куда? — спросил я. — В больничную роль? В дорожную смерть? В никуда?
— В выбор, — сказала она. — Сначала ты поймёшь, что можешь. Потом — что должен.
— Ненавижу «должен».
— Тогда начни с «могу».
Я поднял взгляд на трещину. Изнутри пошёл лёгкий пар, как если бы за стеклом — не воздух, а тёплая вода. Я осторожно приблизил ладонь — перепонки тепла коснулись кожи. Никакого удара, никакой боли. Напротив — избавительное онемение, похожее на первый глоток наркоза.
— Если я войду, — спросил я, — там он останется? Мой отец. Или это всегда был я?
Ольга не ответила сразу. Капли на зонте дрогнули и зависли снова.
— Там никто не останется, — сказала наконец. — Потому что ты перестанешь делить.
— И если я не войду?
— Будешь держаться за руль, который не существует.
По панели пробежала тень — как от крыльев. Я вздрогнул. Часы кратко звякнули и… пошли вперёд. 9:31. 9:32. Стрелки дрожали, как если бы им было страшно.
— О! — я улыбнулся неожиданному теплу. — Значит, можно привить времени смелость.
— Можно, — согласилась Ольга. — Но долго ты так не протянешь. Это как держать дверь плечом — пока не придут все.
В круге вспыхнули лица: мать, Аня, таксист Гена, Странник, девочка-ладонь на стекле, и — я сам, слишком многие. Мы глядели друг на друга из разных лет, как из соседних комнат коммуналки. Они не звали. Они смотрели без претензии. Смотри — и иди.
— Ладно, — сказал я слишком бодро, как перед прыжком с моста. — Варианты: с камерой или без?
— Без, — сказала Ольга. — Иначе это будет ещё один дубль, а не выход.
Я посмотрел на «Зенит». Не включай. Сколько раз я слышал. Сколько раз — нарушал. Я взял камеру, вдохнул запах железа и пыли, и — осторожно положил её на коврик, спинкой вниз. Объектив — в потолок. Глаз — закрыт. Не прощаясь.
— Запомни, — сказала Ольга тихо. — Отпускать — не значит терять. Это наоборот.
— Ты уверена, что не перепутала? — спросил я, но улыбнулся сам себе. — Ладно. Хватит репетиций.
Я поддался вперёд и коснулся круговой трещины тыльной стороной ладони — как клятву, а не как удар. Стекло ушло вглубь, будто под ним — тёплое озеро. Волна прошла по салону, легла мне на грудь. Радио выдало чистый тон, как в начале передачи. Часы остановились на 9:33.
— Марк, — сказала Ольга, и впервые за всё время в моё имя вложили тепло. — Если станет страшно — не закрывай глаза. Ничего не кончается там, где ты смотришь.
Красный зонт мягко коснулся краешка круга — и ткань ушла внутрь, как в люк. Следом — её пальцы. И — тень от купола легла на мой лоб не холодом, а каким-то детским полднем. Я ощутил запах мокрого асфальта после летнего дождя. Тот самый, первородный.
— Иди, — сказала она.
— А ты?
Ольга чуть наклонила голову.
— Я — всегда рядом, когда ты идёшь. Но только пока идёшь.
Круг стал больше — теперь он занимал половину стекла. Внутри — шевеление света, как в коридоре зеркал. Я понял, что слышу тихий смех — Анин — и шёпот — отцовский — и свой: все три не спорят, а складываются.
— Последний дубль? — спросил я.
— Первый шаг, — поправила она.
Я сделал вдох — настоящий, тяжёлый, живой. И потянулся к кругу уже всей ладонью.
В этот момент за моей спиной тихо щёлкнул «Зенит». Не включился — просто коснулся памятью. Я не обернулся.
— Поехали, — сказал я.
Круг принял руку, как антракт — шаг. И мир, который так долго стоял на паузе, сдвинулся — на толщину кадра.
Я вошёл в круг — и меня повергло в падение. Но не вниз: падение было во все стороны сразу. В груди раскрылся холодный вакуум, как если бы меня вывернули и оставили оболочку скользить по стеклянному туннелю. Звуки не исчезли, а стали бесконечно длинными, протянутыми, как магнитофонная плёнка на перемотке.
Где-то сбоку дрогнуло пятно света — и я понял, что лечу мимо собственных воспоминаний. Они были как старые слайды: один миг вспыхивает, а другой тут же стирается. Я увидел:
— маленький я, прячущийся под столом во время грозы;
— отца, подбрасывающего меня в воздух и ловящего, хотя в жизни такого никогда не было;
— Ольгу — то ли женщину, то ли врачиху, то ли призрак — держащую красный зонт на фоне туманной трассы.
Слайды наслаивались друг на друга, словно не было различия между правдой и вымыслом. И чем дальше я падал, тем сильнее понимал: всё это снято мной же.
Внезапно — удар. Я оказался снова за рулём. «Волга» стояла посреди трассы, фары включены. На лобовом стекле — тот же круг, но теперь он был выпуклым, словно дышал наружу. Я коснулся — и понял: это не трещина, а зеркало.
В зеркале — я. Но не тот, что сидит здесь. Старше. С морщинами вокруг глаз и седыми висками. Он посмотрел прямо на меня и тихо сказал:
— Ты сделал это.