Марта полностью

Сидевший сзади Марты мужик громко расхохотался, глядя на забавный вид актера. Чуб торчком, будто хохолок у молодого петушка. Узкие, в мелкую полосочку штаны. Шелковая, яркая рубаха навыпуск, сверху куцый пиджачок с короткими рукавами. На лацкане огромная роза.

Нашел на него этот смех неуемный, когда при всем желании сдержаться, не можешь сделать этого, пока не нахохочешься вволю, до слез, до колик в животе. Такой смех заразителен. Глядя на смеющегося соседа, начинают смеяться и те, кто даже не знает причины его возникновения. Здесь смеялись все. Мужики басисто, громко, размашисто. Женщины кокетливо, сдержанно.

Вирена выдавила из себя что-то на подобие саркастической улыбки. Супруг ее, искоса поглядывая на жену, вволю хохотал, понимая, что на сей раз можно оторваться по полной.

― Троха, ты что ли, – по-панибратски выкрикивая, смеялись окружающие уже и над собой. Они поняли, что хозяин обманул и получил деньги и немалые за не за что. – Откуда, такой расфуфыренный? Давно тебя, видно, не было! Лучше расскажи, где мотался, по каким мирам шастал?

― Резвого жеребца и волк не берет. Гляди, ребята, жив и невредим, бестия!

― Не Троха, – обиженно засопел артист, взглядом пол дырявя, – а Трофим Тимофеевич. Прошу не путать, что было раньше, а что теперь.

― Ну, давай, чего уж там, не робей, здесь все свои! Все равно деньги назад не воротишь. Шибко хозяин у тебя скупой. Оттого и ты тощий такой.

Хорькообразный старичок, к подбородку и щекам которого, будто были подвешены пучки сухого, седого мха, ровно очнулся, заголосил звонко, задиристо, – люди добрые, глядите, это же он, Троха! Первый тыкало в любое место. Кто его в городе не знает? Пройдоха и плут, каких еще свет не видывал! Не дай, Боже, с козы кожуха, а из Трофима артиста. Да какой, он артист? У него же язык завсегда вперед ума рыщет. Скольких облапошил этот прохиндей, когда еще мальчонкой был? Что уже говорить сейчас! Что он может спеть? Как всегда, всучит какую-нибудь гадость, да еще и деньги за это немалые возьмет. Он по жизни, в глаза смотрит и тебя же надувает.

― Чем кланяться лаптю, лучше поклониться сапожкам! Давай назад деваху размалеванную пусть дальше воет, – рявкнул кто-то из последних столиков.

― Он только щебечет с утра до вечера, а послушать-то и нечего, – продолжал неугомонный дедок, вертя по сторонам головой и размахивая руками. – Это мы знаем, ровно горохом об стенку тарахтит без остановки, а тут, гляди, артист!!!

― Знаем, нравом тихим сроду не хворал, – поддержала смеющаяся публика.

― Пой, хоть тресни, а платить не буду! У меня все рубли, копеек нету, – кто-то решительно помахал кошельком.

― Троха, не гневи народ, слезай со сцены! Не твоим похабным рылом туточки мышей ловить.

― Ага! Он сейчас без сальца в душу влезет, да и не вылезет, пока не отколупнешь. Его гули уже не одного в лапти обули.

― Может, растерял дурь с головы, по дальним сторонам гуляючи, – неуверенный голос затерялся в общем недовольном шуме.

― Не заливайтесь уж больно, не хохочите, надорветесь. – Трофим скривился обиженно, будто яблоко кислое съел.

― Вашими стараниями, как видите, жив и чувствую себя прекрасно.

Артист недовольно дернулся, поправил прическу, хмуро кивнул гитаристу, прислушался к первым несмелым аккордам и запел, вызывающе подняв вверх голову.

Чарующий голос захватил всех присутствующих в зале своей необыкновенной красотой с первых же звуков. Язвительный смешок молодых кавалеров, заразительный, веселый остальной публики стал дробиться, недоуменно застывая по углам и стихая.

Чувство изумления, смешанного с восторгом и упоением воцарилось в помещении. Некоторые, более подверженные лирике, не сдержав своих порывов, одобрительно приговаривали. – Эх, как, бестия, поет замечательно! Выносит-то как! Ну, прямо за душу рвет, стервец.

Сильный голос, редчайшей красоты тенор, разливался вокруг, несся на улицу, и казался полней и сильней, проникновеннее в этой густой темноте тихой, перламутровой ночи, что будто тоже заслушалась необыкновенным пением, притаившись у открытых настежь окон за спинами случайных слушателей, что почти сразу стали собираться у харчевни.

Не мудрено, что он зачаровывал не только женские сердца, всегда легко откликавшиеся на искренность и красоту. Публика, никогда не слыхавшая ничего подобного, замерла в сладостном оцепенении. Ведь, как поет, шельмец! Будто соловей заливается.

Каждое слово, словно обточенное, а последнее так и растаяло в густом тумане табачного дыма. Звуков уже нет, но они еще продолжают звенеть и дрожать где-то там, внутри, неуловимые и такие прелестные. По окончании раздался гром благодарных аплодисментов.

Изумительный голос пел о любви еще и еще. Казалось, от восторга звенит даже луна, заглядывая в распахнутые настежь окна. Около них столпилось много народа. Слушали восторженно, вытирая слезы умиления платочком.

***