Марта полностью

Марта была не в настроении. Спала сегодня ужасно плохо. Ворочалась непрестанно, пытаясь найти удобную позу. Заворожил своим голосом молоденький, похожий на задиристого петушка, славный паренек. Задел в душе, тоскующей струну печальную. Так искренне и проникновенно о любви поет.

Брела, задумчивая и грустная, по городской окраине, натыкаясь на редких перехожих. Телега случайная проскрипит мимо жалобно или кибитка, с наглухо зашторенными окнами, сердито протарахтит по каменной мостовой.

Тихо, даже собак не слышно. Почудилась какая-то возня. Остановилась. За углом несколько дюжих мужиков старательно пинали ногами кого-то, согнувшегося пополам, показавшегося ей знакомым.

― Это уже слишком, – разозлилась. Подошла, ехидно прищурив глаза, поинтересовалась,

― Мужики, вам не помочь? Небось, устали. Как – ни – как, пятеро на одного, великий подвиг.

― Пошла вон, потаскушка, – огрызнулся хмуро один, самый здоровый.

― Проваливай подобру-поздорову, если тумаков получить не желаешь, – другой был воспитан не лучше.

― А что, братцы, – следующий, что помоложе, нахальной рожей засветившись, – гляди какая кралечка! Давайте поиграем с ней. Забавимся.

― Отпустите парня, – сузила глаза от ярости, – если не хотите неприятностей.

― Что-о-о! – пошел на нее первый, расставив ручища, ухмыляясь противно.

Остальные следом, оставив в пыли жертву, лежавшую неподвижно. Смачно сплевывая, окружили Марту, будто стая волков хищная, злобная вокруг жертвы одинокой, забыв обо всем на свете, в том числе и о, чести, и совести, движимые на свершение очередного подвига мужской, крепкой солидарностью.

Молодка насмешливо оглянула сильных мира сего, расширив глаза, посмотрела неотрывно в глаза заводиле. Он зашатался и рухнул, словно подкошенный. Остальные бросились на нее. Резко выбросила ладони вперед. Едва уловимое движение, и они свалились в пыль дорожную.

В глазах недоумение и даже страх. Еще одно легкое движение и парализованные, посиневшие от обуявшего их ужаса, лишившиеся даже голоса, беспомощно ворочая глазами, застыли неподвижно. Потом понемногу отходя, стали уползать на четвереньках подальше от ведьмы проклятой, как про себя называли ее.

Подошла к избитому, осторожно повернула на спину. Жестоко разбитое в кровь лицо, напухшие губы, глаза в синяках. Едва узнала вчерашнего забавного артиста.

Вытерла платком кровь, пошептала над ним тихонько слова заветные, застонал от боли, с усилием открыл напухшие веки. Помогла подняться. Все еще был, что заторможенный. Остановила проезжавшую мимо телегу и отвезла в харчевню. Завела через черный ход к себе. Положила на кровать.

Быстро приготовила отвар из трав душистых, напоила, обмыла, положила компресс. Уснул. Во сне схватывался, все стремился бежать куда-то, грозился кому-то, ровно ребенок обижался на кого-то. Неспокойная, видно, очень бурная жизнь у паренька. Пошептала над ним, гладя по кудрявой голове, словно маленького. Успокоился. И через время проснулся, уже, как ни в чем не бывало, веселый, бодрый и без заметных следов побоев жестоких. будто и не было ничего.

***

Мерцали беспокойные огоньки свечей в медном, высоком подсвечнике. Неровный их свет просвечивает порой комнату, потом незнакомую женскую фигуру, заботливо склонившуюся над ним.

― Где я? Что со мной?

― Злой народ нынче стал, скажу я тебе, молодой человек, отделали так, что глаз не было видно! Рожа была вся в крови. Хорошо хоть руки – ноги целы.

― Шуток не понимают, – осторожно облизнул губы, лицо пальцами обвел.

― Кто же пытался изменить твой неправильный взгляд на жизнь таким нехорошим дедовским способом?

― Нетрезв был, – усмехнулся криво. – Наткнулся носом на что-то твердое впотьмах, да насилу расщупал, что это дверь. И вот что теперь имею.

― Бескостный у тебя язык, гляжу, Трофим Тимофеевич, ровно овечий хвост болтается. Чего околесицу-то несешь? Таись, не таись, а всякому видно, хорошо отдубасили тебя. И недаром, верно! Что сильно напакостил? Не буду одолевать расспросами, по мне хоть головой бейся об стенку, хоть двери лбом считай, одинаково.

― Совершеннейше благодарен за оказанную вовремя любезную помощь.

Глянул в зеркало, – интересно получается, за мое доброе отношение, мне же едва не переломили ребра.

― Пытался искать в стогу ночкой темною то, что не утеряно? Рассказывал о морали девице, у которой столько братцев оказалось? – Ехидно подкусила.

― Ага. И все, как на подбор, один злее другого, словно собаки лютые. А девица, скажу по секрету, давно забыла, когда молодой-то была. Для нее это свидание, подарок судьбы на пороге перед старостью.

― Что, моложе не мог найти?

― Да она сама вцепилась в меня, будто бешенная. Ну, решил осчастливить. Обслюнявила всего, еле оттерся… а тут еще эти, братья Черноморы.

Марта снова осторожно обтерла лицо настоем трав.

― Совсем это не обязательно и не нужно, – шепчет, впиваясь горячими губами в ее ладонь. – Похожу разукрашенным, девки больше жалеть будут.