Марта полностью

― Странно, – задумалась Марта. – Ну, ничего, поможем в твоей беде. Придумаем что-нибудь, как тебе сходить к ней и невредимым остаться.

― Что? Мне надо будет и в самом деле идти на кладбище, да еще ночью? Не пойду, – заупрямился. – Мало ли что кому обещал. Не пойду, – хмуро ковырялся в ногтях, вычищая грязь. – Не буду выполнять глупую блажь полоумной старухи, тем более уже покойной.

― До чего же наивный ты, как я погляжу, парень. Нет, миленький, если сейчас не выполнишь своего обещания, будет ходить призраком. Не даст покоя ни днем, ни ночью, пока все соки с тебя, всю кровушку до последней капельки не выпьет. Хочешь, не хочешь, а идти надо. Умирающему слово дал, надо его держать, таков закон. Надо откупиться.

― Чем? Я гол, как сокол, что рыба разут, раздет. За всю свою жизнь никак не могу насобирать денег даже в маленький мешочек.

― Да и не нужны тебе они сейчас, – отмахнулась Марта, – петуха необходимо поймать. С ним и идти.

Тут в окно она увидела… Антона с красивой, моложавой дамой. Они, прогуливаясь, шли по улице так близко друг от друга, слегка прикасаясь рукавами. Он что-то обстоятельно рассказывал. Она внимательно слушала, улыбаясь будто бы про себя, как только может улыбаться по-настоящему влюбленная женщина. И так между ними все было хорошо да ладно! У Марты сердце вмиг оборвалось и покатилось бусинкой за ними следом. Она бросилась к двери.

― Не уходи, побудь со мною, – схватил за руку Трофим. – Что сказала, толком не пойму. Разъясни.

Марта отмахнулась от него нетерпеливо, – ночью иди на кладбище с петухом. Я не могу сейчас, прости.

Выскочила, прожогом. Только по лестнице загремело.

Кахикнул, почесал затылок. Рассеянно.

― Где его найти.

И тут вспомнил, утром возле него греблись куры, значит, там должен был быть и петух.

***

Видно было, что соперница из богатой и знатной семьи. Одета модно. Вся в мехах, дорогих украшениях. Глаза умные, улыбка душевная. Она и Антон шли по улице, не замечая никого рядом с собой. От них кругами расходилась радость, ясная, лучистая, словно радуга.

Счастье всегда большим кажется, если есть с кем поделиться им. Прохожие поневоле оглядывались с улыбкой доброю. По всему видно, ладушки идут и что в сердцах у этой пары сейчас любовь колдует. А они беспрестанно говорили и смеялись. Тихо так, так задушевно, трепетно соприкасаясь взглядами. Время для них остановилось. Город и люди, и дела исчезли. Растворились в потоке радости. Неповторимым светом вешним озарены их лица.

Земля под ногами стала мягче. Небо выше. Улицы перевивались, скрещивались, вели их, погруженных друг в друга, услужливо подставляя то бликов солнечных фейерверк, то ветерка легкое дуновение, то куст роскошный с охапкой цветов на нем.

― Небо чистое, ветры быстрые, море глубокое, горы высокие прихожу я к вам со своею тоскою тоскучей, со своею сухотой плакучей. Глаза мои не ясные, лицо мое не белое, душа моя горючая. В море-океане буду мыть и полоскать лицо белое, чтобы спала с глаз моих сухота плакучая, а из ретивого сердца ушла тоска тоскучая.

Понеси ты, быстрый ветер, тоску в высь непроглядную, за горы крутые, к морю далекому. Затопи ее в волнах глубоких, дабы никогда дорогу ко мне не находила, в сердце мое больше не приходила. – Марта отчаянно шептала, проговаривая слова остуды сердечной, а глаза все пили и пили неотрывно чужую радость.

Ветер обнимал ознобом. Солнце слепило глаза. До сих пор еще огарочек надежды тихо тлел в ее душе. Вот и все. Погас невольный. Добра вам, люди добрые, и счастья! Мир вашему дому! Что еще можно пожелать влюбленным, у которых в глазах звезды, в груди солнце, у которых душа и сердце поют от счастья.

Взглядом встретилась рассеянно со взором чужим, внимательным. Небрежно и поспешно отвела глаза. В тот же миг схватил за руку молодой и шустрый, – ты их знаешь? – С улыбчивым прищуром глянул прямо в душу.

― Ее? Нет! – отвернулась недовольная.

― А его? – мотнул упорно головой.

― Знала… может быть… как-то приснился. А тебе зачем? Погоди, ладно. Видишь я занята. – Жарко вспыхнули строптивые глаза. – Отстань, по-доброму пока прошу!

― Ты сейчас, красивая, от обиды расплавишься. С собой не можешь сладить?

― Эка беда! – Губы ее скривились в улыбке наигранной. – Гуляю, где хочу. До других мне нет дела, тем паче к незнакомым и надоедливым. – Руку освободила. Отошла.

― Ты гуляй, разве я запрещаю. Вижу, по всему, бросили твою любовь. Не томись в ожидании напрасном. Не вернется к тебе он снова. – Подошел, настойчивый, близко-близко. Голосом тихим, ласковым. – Дай завяжу глаза поцелуем, чтобы ты ничего не видела, заслоню ото всех твою боль. С губ твоих обиду выпью.

Марта вмиг включилась в игру, слова подбирать не надо, сами находятся.

― Ирония твоя не к месту. Прикидываешься таким заботливым и нежным, а, в самом деле, порочный, льстивый и небрежный.

Какой прозрачный твой обман! В глазах язвительных искрится хитрость. Не искупаться в ласках твоих надуманных, не завязать с тобой обид своих узелки. У тебя же душа без тени. Сердце без совести…

― А я губами с губ упрек сорву и поверну к себе сердце обиженное.