Марта полностью

Исподволь завладевает телом ужас, навязчивый, холодный, по сердцу бьет наотмашь безжалостно и неумолимо. Дрожь липкая в ногах увязла, горошинкой в горле застряла. Как загнанный зверь, изнывая от жажды, облизывая пересохшие губы, пялился сквозь ночь, пытаясь рассмотреть обветренные спины могил.

Здесь смерть дышит в затылок каждому каждую минуту, каждое мгновение. Здесь начинаешь понимать, что жизнь – тонкая, хрупкая нить, и что она может оборваться в любое время, и нет защиты от старухи костлявой ни старому, ни малому, ни бедному, ни богатому, ни грешнику, ни праведнику. Неподкупна и неумолима! Просто почувствуешь невесомую руку на влажной щеке, и вот тебя уж нет.

Трофим казнил себя словами за свой поступок необдуманный. Сколько раз, позвенев серебром обещаний, бросал подружек, не обременяя себя жалостью, не обращая на их просьбы и слезы ни малейшего внимания, вот и наказание. Ему уже казалось, что ночь эта жуткая никогда не закончится. Хорошо, хоть Петя рядом, все-таки живая душа, хоть и наглая. Развязал котомку, вытащил его, бережно посадил рядом на лавочку.

― Мы здесь с тобой вдвоем, сладенький мой. Мне бы поскорее тебя отдать, и домой, а вы тут разбирайтесь, как хотите, только без меня. С малолетства не переношу таких мест.

Тот замахал крыльями, что-то зло прошипел в ответ.

Хлынул свет, и затопило все вокруг сияние лунное. Сразу стало видно, словно днем. И тут беднягу, будто молнией ударило. Вмиг обожгло душу видение жуткое. Ойкнул от неожиданности, рот прикрыв ладонью. Под ногами шевелилась земля. Могила стала раскрываться, пока не выполз черный гроб на тропинку. Тихо-тихо открылась крышка. Увидел старуху знакомую в темном капюшоне, что лежала к нему ногами. Она неторопливо поднялась. Скрипя костями, вышла из гроба и направилась к Трофиму.

Ее шаги медленные и немые, скользящие и невесомые. Протянула костлявые руки навстречу. Дунул легкий ветерок, сбросил капюшон, оголив белое совсем лицо без глаз, без губ, без кожи. Ужасающее лицо смерти. Она была уже так близко, что четко увидел глубокие, жуткие, пустые проемы глаз.

Раздался тихий, дробный смех. Оглянулся, а рядом полным-полно покойников, откуда и когда только успели собраться вокруг. Что за жуткий притон! Ехидство и злоба смешались в неподвижных взглядах. Трофим поднялся с лавочки, замер, чувствуя, как заледенело тело.

Мертвая кровь медленно собиралась в круг, звала к себе, заманивала в свое болото, болото смерти.

― П-пардон, п-плиз, гран мерси, гуттен морген, з-з-здрасьте, – начал свой привет со всех доступных его памяти слов. Залепетал, заикаясь от обуявшего его ужаса, непослушными губами, вспоминая все, что знал иностранного. На каком языке могут говорить эти страхолюдины?

― Эт-то не я. Данке шоп, не глядите на меня так нехорошо, а то мне уже чего-то совсем нехорошо, – от страха забыв все слова чужие.

― Уверяю вас, – пересохшими губами. – Я с-с-совершенно здесь п-п-посторонний… пацан. Мимо случайно г-г-гулял, п-п-прохаживался, так сказать, туда-сюда, сюда-туда и немного дальше. – И потом сбивчиво, печально. – Кстати, мадам, я здесь вас с вечера дожидаюсь. Не угодно ли взглянуть на мой гостинец. Возьмите. П-п-прошу не откажите. Если он немного не такой, к-какой, то, не думайте, он даже очень такой, какой…

Пытается сзади на скамейке нащупать петуха. Да где же он, проклятый? Сердце от страху сейчас выскочит. Бестолково шарит рукою.

― Он может быть даже и не очень того, но, уверяю вас, он даже очень тово…– растерявшись вконец. – где же он? – угодливо, – весьма резвый малый, имею честь заверить. Вам будет весело, ей, Богу, то есть, не Богу, то есть… – облизнул губы пересохшие, затараторил. – А, если искушать изволите, так не глядите, что породою не вышел. З-знаете, маленькая рыбка в-всегда лучше большого таракана. – Добавил отрешенно. – Особенно, если не имеется ни того и ни другого.

Даже Петька сбежал, что уже говорить ему. Собравшись с духом.

― Знаете, мадам, я решил доставить себе удовольствие наведаться к вам в другой раз. Попозже! Немного погодя! Потом, вот точно! А сейчас не хочу растягивать наше приятное свидание, боюсь надоесть, тем более, не имею паршивой привычки мусолить глаза своим мелким присутствием.

― Неразгаданный мой, ненасытный, – загадочный шепот, как далекое эхо,– единственный.

― Ну что вы, что вы, – замахал котомкой, – вон, сколько у вас поклонников, один интереснее другого, аж, глаза сами по себе лезут наружу от такой красоты, – добавил тоскливо. – Тетеньки, дяденьки, зачем я вам, неприглядный такой. – В душе ознобом пронеслось, – ему крышка, гробовая, загрызут и спасибо не скажут. Чего приперся, дурень? Что дальше делать? Неужели наступил смертный час? – скривился кисло.