И именно в тридцатые годы, кстати, начался один из самых затяжных
светлых и радостных периодов в русской литературе, в сравнении с которым
даже радужные рассказы мамы о своей молодости несколько блекнут. Я бы
сказала, что в то время советских людей переполнял избыток добра. Что и
составляет главную отличительную черту и, одновременно, главную проблему
тех лет. Но ведь идеальных времен не бывает: плохое и хорошее тоже всегда
соседствуют в жизни, как день и ночь… Так что желательно просто брать от
каждого времени самое лучшее, а плохое отбрасывать. В данном случае надо, соответственно, отбросить этот избыток добра, и тогда останется одно чистое
добро, не замутненное никакими изъянами.
К тому же, некоторый перебор с добром в тридцатые годы очень легко
объясним. До этого ведь в русской литературе доминировали всевозможные
извращенцы вроде Сологуба, Арцыбашева, Розанова и им подобных. В
результате у личностей, не сумевших себя в то время как следует реализовать и
вынужденных прозябать в тени этих извращенцев, накопилось на душе очень-
очень много добрых и светлых чувств, которые потом и выплеснулись на
страницы книг и экраны кинотеатров. Что и привело к появлению такого
удивительного феномена, как русская литература тридцатых годов. Вот и все!
Даже странно, что до меня эту причину не разглядел ни один отечественный
литературовед и историк литературы. Хотя порой именно то, что лежит на
поверхности, самое простое и очевидное, и ускользает от человеческого
восприятия. Видимо, так произошло и на сей раз…
169
А может быть, все дело в том, что я и сама живу в такое время, когда после
целого десятилетия всевозможных извращений и злобы, буквально
захлестнувших отечественное искусство, души многих людей опять
переполнились избыточным добром, которое тоже уже потихоньку начинает
выплескиваться на страницы книг и экраны телевизоров? Поэтому мне и проще, чем другим, все это понять и почувствовать -- я имею в виду своих
предшественников -- я даже явственно ощущаю неизбежность предстоящей
смены и могу говорить об этом совершенно спокойно и уверенно -- так, будто
это и вправду всего лишь смена дня и ночи…
Хотя, должна покаяться, лично мне всегда больше нравилось зло во всех его
разнообразных проявлениях. Даже не знаю почему. Может быть, потому что я
очень долго читала исключительно одни сказки, причем не только в детстве, а
уже будучи во вполне сознательном возрасте, когда все нормальные люди уже
давно начали читать романы. Допускаю, что это свидетельствует даже о каком-то
моем отставании в развитии, вполне возможно… Одним словом, я перечитала
огромное количество сказок практически всех народов мира: от братьев Гримм
до африканских, где главными героями, в основном, были крокодилы, змеи и
обезьяны… Люди, правда, тоже встречались, но только в качестве
второстепенных персонажей, которые, ко всему прочему, еще и жрали какую-то
маниоку. Что это такое – я так до сих пор и не поняла. Долгое время мне
казалось, что это какая-то жуткая гадость, нечто среднее между манной кашей и
мороженой картошкой, к тому же омерзительно-сладкого вкуса. В результате, у
меня все африканские сказки запечатлелись в сознании в виде одного
масштабного полотна: на плетеном вращающемся кресле сидит негр и крутится
туда-сюда, улыбаясь при этом ослепительной белозубой улыбкой, а сбоку к нему
подкрадывается нечто вроде огромного паука, причем самого паука я не вижу, а
вижу только его блестящие согнутые под острым углом лапки, которыми он
быстро-быстро так перебирает… Примерно половина этих африканских сказок
была посвящена воскрешению покойников, причем иногда почти совсем
разложившихся, с лохмотьями прогнившего мяса, болтавшегося на пожелтевших
костях, с высосанными червями глазами и огромными почерневшими от сырости
зубами. И вот такой трупак вдруг вскакивал и начинал выплясывать перед
собравшимися неграми ритуальные танцы, а дальше мог сделать абсолютно все, о чем его попросит воскресивший его колдун, -- все, что угодно, даже замочить
человека, который кому-то мешает, или же забрать у него деньги и
драгоценности...
И только гораздо позже я узнала, что подобные церемонии в африканской
культуре существуют до сих пор и называются «вуду». Одна моя знакомая
француженка, долгое время преподававшая французскую литературу в
университете в Конго, рассказывала мне, что как-то, нанюхавшись вместе с
приятелем всякой дряни, поддалась на уговоры и согласилась сопровождать его
на одну вечеринку, куда того, в свою очередь, пригласил друг, местный житель.
Так вот, она и по сей день начинает вся дергаться и заикаться, стоит ей
