побудило меня обратиться к истории литературы.
И еще одно. Современная культурная ситуация, как я уже сказала, характеризуется тем, что литературой теперь занимаются исключительно
обыватели, поймать которых на чем-нибудь гениальном практически
невозможно… Во всяком случае для меня, вынуждена это признать. И это тоже
заставляет меня обратить свой взор в прошлое и вступить в мысленное
соревнование с безжизненными тенями...
166
Главная же проблема современной культуры заключается в том, что
обыватель – это такой тип человека, которого вообще трудно в чем-либо
уличить. Он, я бы сказала, в этом отношении даже в чем-то сродни ртути: стоит
только пролить ее на пол, как потом совершенно невозможно собрать, она все
время рассыпается на маленькие комочки и ускользает из рук, не говоря уже о
том, что без перчаток ее трогать опасно, так как она еще и ядовита. И оставить на
полу ее нельзя из-за этой ядовитости, потому что она не просто высыхает, как
вода, а излучает вредные испарения. Вот и обыватель – это тоже такой вечно
ускользающий человек-ртуть, которого практически невозможно в чем-либо
уличить, а оставить его в покое и ни в чем не уличать тоже невозможно – хлопот
не оберешься! Этим обыватель в равной мере отличается и от гения, и от
преступника, хотя, на самом деле, между ними нет никакой существенной
разницы, потому что, если хорошенько вдуматься, все они -- всего лишь люди, и
не более… Просто преступник – это обыватель, которого все-таки удалось
поймать за руку и уличить в каком-либо преступлении, а гений – это тоже, в
своем роде, преступник, но такой, которого окружающим не удалось уличить в
чем-либо обывательском… И опять-таки, все не так уж и сложно, как может
показаться на первый взгляд…
Тем не менее, я думаю, что, если бы я занималась, например, историей
архитектуры, мне было бы чуточку проще разобраться со всей этой путаницей.
Подавляющее большинство архитекторов практически ничем не отличаются от
обычных инженеров и прорабов, настолько они поглощены всеми этими
строительными работами, добыванием средств на воплощение своих
архитектурных проектов, доставкой строительных материалов и прочими
обыденными и понятными каждому смертному заботами. Поэтому среди
архитекторов практически невозможно встретить гения в том смысле, в каком
это определение применимо к поэтам. Я хочу сказать, что в свое время, работая
экскурсоводом и просматривая по долгу службы многочисленные биографии
самых разных архитекторов, я фактически ни разу не натолкнулась на
демонических личностей, которые бы, подобно Лермонтову, катались в
молодости верхом на молодых курсантах юнкерского училища. Куда там! Среди
архитекторов мне не попалось даже таких, не говоря уже о переплывавшем Ла
Манш гордом лорде Байроне или же закончившем свои дни в одиночестве и
изгнании Уайльде... Архитекторам все эти гениальные красивые жесты попросту
не нужны – им и без того хватает проблем со строительными рабочими! Поэту
же, наоборот, труднее всего скрыться за обычными земными заботами, и оттого
он больше, чем кто бы то ни было другой, рискует оказаться в положении гения, то есть остаться один на один с вечностью, а значит, и пустотой, то есть, попросту говоря, ни с чем…
И вот здесь, мне кажется, и надо искать психологические истоки
глубочайшего презрения к поэзии, разросшегося сегодня до вселенских
масштабов. В самом деле, человек, впервые увидевший, например, огромное
здание Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, поневоле должен был
переполниться глубочайшим внутренним уважением к его создателю, то есть
его, наверняка, посещали примерно такие же мысли, какие сегодня посещают
прозаика, когда он смотрит на увесистые тома своей прозы, изданной, к тому же, еще и в твердых внушительных переплетах, и мысленно сравнивает их с
тоненькими книжечками стихов разных поэтов. Лично для меня нет ничего
удивительного в том, что и желание въехать в рай прямо на самолете возникло
именно под впечатлением от созерцания такого величественного творения
человеческих рук, каковым являлся Всемирный торговый центр… А кому нужна
сегодня поэзия? Разве способен сегодня поэт пробудить в ком-либо подобные
167
масштабные чувства? Да в двадцатом столетии поэтов мочили просто пачками, и
без каких-либо особых надежд на посмертное вознаграждение, разве что с
чувством легкой брезгливости…
Конечно, коммунисты, учредив Литературный институт, попытались
устранить эту зияющую пропасть между понятным буквально всем и каждому и
практически непостижимым. Однако это их благое намерение на поверку тоже
обернулось всего лишь обыденным взглядом на литературу, которую они
