я просто вынуждена признать в ней «перворазрядницу», совершившую
отчаянный рывок в сторону Вечности. То есть, несмотря ни на что, мнение
Элизабейт Крейг о Селине, так же как и мнение Аполлинарии Сусловой о
Розанове, кажется мне гораздо более существенным, важным, весомым, значительным, заслуживающим внимания, наводящим на мысли, заставляющим
задуматься, повергающим в растерянность, характеризующим, неопровержимым, предопределяющим дальнейшую судьбу русской и французской литературы и
т.п., чем, например, мнение того же Набокова о Достоевском…
Глава 2
Чаадаев, Фонвизин, Радищев
28
Чаадаев представляется мне брюнетом с бледным лицом и воспаленным
взглядом. Может, он таким и не был, и мне надо бы свериться, навести справки, посмотреть какие-нибудь старинные гравюры с его изображением, но почему-то
не хочется. Не то чтобы лень, а просто жаль расставаться со своими
представлениями: а вдруг они окажутся иллюзией! К тому же в детстве мне
больше нравились брюнеты и почему-то кажется, что Чаадаев был именно таким.
Чаадаев усомнился в историческом предназначении России, и за это его
объявили сумасшедшим. В общем, он был первым русским диссидентом и даже
невольно предвосхитил их судьбу, «подвергся психиатрическому
преследованию». Свои «Философические письма» он написал по-французски, видимо, из чувства некоторой брезгливости к своему родному языку. И я его
понимаю, ведь русский язык должен был звучать в то время примерно так же, как звучит теперь украинский, ну, может быть, чуточку благороднее, однако все
равно в нем было еще слишком много народной непосредственности. Гоголю, правда, и этой непосредственности показалось мало, и он часто обращался к
тогдашнему украинскому, добавлял его к русскому для пущей выразительности.
А Чаадаев решил облачить свои русофобские мысли в более приличный костюм
иностранного пошива. Оно и понятно. Таким образом ему удалось достичь
единства формы и содержания. А сегодня русский язык находится примерно в
таком же отношении к украинскому, в каком во времена Чаадаева французский
находился к русскому, то есть если бы можно было построить пропорцию, то
получилось бы приблизительное равенство - такое, с волнистыми черточками. И
если бы какой-нибудь уроженец Украины захотел сегодня, к примеру, достать
своих соотечественников, описать их прирожденную тупость, наглость и лень, то
лучше всего это, пожалуй, было бы сделать на русском. Хотя французский и
сегодня сохраняет свое универсальное значение для подобных целей.
Кроме того, видимо, по той же самой причине, чтобы окончательно
отстраниться и облачиться во все иностранное, Чаадаев объявил себя католиком.
Все эти обстоятельства заставляют меня думать, что в советские времена он все-
таки стал бы, скорее, не диссидентом, а фарцовщиком, так как именно
фарцовщики испытывали по-настоящему глубокое отвращение и к
отечественным тряпкам, и к родному языку, предпочитая изъясняться на
специально изобретенном ими жаргоне, составленном главным образом из
иностранных слов и выражений. В сущности, они и были тогда настоящими
мучениками и борцами за стиль и моду -- куда там Солженицыну! А сейчас, кажется, вообще никого не осталось - деятели культуры на них (стиль и моду) давно наплевали. Все это мне очень понятно, и не случайно сам Чаадаев
адресовал свои «Философические письма» женщине.
Таким образом, Чаадаев был первым русским «фарцовщиком», а первым
русским диссидентом был, видимо, Радищев, который жил еще во времена
Екатерины II, в XVIII веке. Честно говоря, у меня всегда было не очень хорошо с
датами, поэтому заранее прошу меня извинить, если я что в этом плане
перепутаю.
Кстати, эта моя неосведомленность в хронологии невольно вызывает в моей
памяти образ еще одного забытого мной писателя XVIII века – Фонвизина.
Героиня его пьесы «Недоросль», помнится, недоуменно восклицает: « Зачем
география? Извозчики же всюду довезут!» В начальной школе, когда мы
проходили эту пьесу, меня эта фраза очень смешила. Я тогда была круглой
отличницей, и меня совершенно искренне забавляла непосредственность
тетушки главного недоросля Митрофанушки, который, под стать своей
29
родственнице, называл дверь прилагательным, так как «она прилагается к
косяку», и т.п. Все это казалось мне образцом вопиющей глупости. К тому же у
нас в школе почти в каждом классе над доской висел небольшой плакат, на
котором крупными белыми буквами было написано: «Знание – сила!» Эту
надпись и тогда в детстве, и уже много позже я очень часто встречала в
