разоблачительную книгу. Так как Потемкин был, в сущности, едва ли не первым
в России сознательным творцом виртуальной реальности, призванной подменить
собой реальность настоящую. А борцом с такой виртуальной реальностью и
должен был, прежде всего, ощущать себя Радищев, то есть, как и положено
диссиденту, он ощущал себя носителем некой правды, умело и намеренно
скрытой, по его мнению, от глаз остальных людей, включая императрицу.
Именно этой правдой Радищев и хотел поделиться с окружающими.
Однако не прошло и полутора столетий, как сам Радищев вместе со своей
книгой были взяты на вооружение творцами новой виртуальной реальности, которая, как впоследствии выяснилось, оказалась еще более неправдоподобной и
иллюзорной, чем потемкинские деревни. Коммунисты сделали Радищева своим
предтечей, чем-то вроде пророка, и он, сам того не желая, оказался в роли
архитектора виртуального Нового мира. А вот новые диссиденты, борцы за
правду при социализме, кажется, уже вовсе не склонны были видеть в Радищеве
своего предшественника…
Пример Радищева заставляет задуматься над относительностью такого
понятия, как «правда». В самом деле, я до сих пор не понимаю, что заставляло
людей в конце 80-х выстраиваться в длинные очереди к кинотеатрам, где
показывали фильм «Маленькая Вера», имя режиссера которого мне сейчас уже
трудно вспомнить. Почему им так важно было увидеть грубую брань и грязь на
экране? Неужели им недостаточно было того, что они постоянно видели это в
жизни? Или же виртуальная кинореальность для них важнее жизни? А может
быть, никакой реальности вообще не существует, а есть только бесконечная
борьба и смена реальностей виртуальных?..
В самом деле, еще каких-то двадцать лет назад, совершая путешествие от
своего дома на улице Марата, например, до Невского проспекта, и созерцая
разбросанный по тротуару мусор или же обвалившуюся штукатурку с фасадов
домов, я, вероятно, должна была бы ощущать себя носительницей страшной
тайны, и точно такими же обладателями тайны должны были себя ощущать
десятки идущих рядом со мной прохожих, а теперь и этот мусор, и штукатурка
больше никого не интересуют. Что, собственно, произошло? Разве все это, попав
на экраны, перестало быть правдой?
31
Честно говоря, я никогда не ощущала в себе способностей к
систематическому мышлению, и мне трудно додумать эту мысль до конца.
Вообще, всякий раз, когда я пытаюсь слишком сосредоточиться на какой-нибудь
мысли, то сразу же начинаю чувствовать, как она теряет очертания, ускользает от
меня, становится какой-то бесплотной… Тем не менее, чтобы избавиться от
своей навязчивой идеи, я пару лет назад даже решила совершить небольшое
путешествие, точнее, прогулку от своего дома до Невского проспекта – мне
хотелось сосредоточиться на этой мысли и проверить собственные ощущения, удостовериться в том, какие чувства вызывает у меня теперь вечная грязь на
улице. Я даже уже вышла на лестничную площадку, на которой тоже было полно
всякого мусора и пахло мочой, и тут навстречу мне попался сосед, живущий
этажом выше, обрюзгший жирный мужик в потертом задрипанном пальтишке
бомжовского вида. Честно говоря, я вообще со своими соседями по лестничной
площадке не здороваюсь, поэтому и на него никогда никакого внимания раньше
не обращала. Так, видела иногда мельком, кажется, пару раз он был в
милицейской форме, поэтому я его и запомнила, а так бы вообще не знала, кто
это такой. Он тоже со мной никогда раньше не здоровался, и на сей раз тоже
прошел мимо меня вверх по лестнице, не проронив ни слова. И вдруг обернулся
и сказал: «Спасибо вам большое за книгу!» -- «За какую?» - с неподдельным
изумлением спросила я. «За «Кэреля» Жана Жене», - ответил он и пошел дальше.
Откуда этот классический по виду обыватель, вроде бы даже милиционер, узнал
о Жене, а тем более о том, что я его переводила, ведь мы с ним не были даже
знакомы?! Самое интересное, что после этого мы опять с ним больше никогда не
здоровались. Первое время я, правда, при встрече с некоторым интересом на него
косилось, но он, как и раньше, тяжело и с одышкой тащился к себе на этаж, понуро глядя под ноги… Как бы то ни было, но тогда эти его слова окончательно
сбили меня с толку, и я почувствовала, что мне, видимо, никогда уже не суждено
понять, что, собственно, так волновало в свое время Радищева, какая «правда». Я
даже решила отказаться от своей познавательной прогулки и вернулась домой.
Махнула на все это рукой!
Глава 3
Наше все. Метод дедукции
И все-таки, несмотря на то что туристы, прибывая в Петербург, первым
делом отправляются вовсе не на Мойку, 12, а в музей Достоевского на
Кузнечном, так как именно Достоевский в глазах всего мира является «нашим
