всегда, просто сегодня это становится все очевидней и очевидней. Я бы даже
сказала, что в этом вечном театре жизни люди всегда делились на зрителей и
актеров, то есть на посвященных и толпу, просто сегодня пространство
освещенной светом сцены очень сильно сузилось и стремительно продолжает
сужаться, - порой даже кажется, что осталось только какое-то жалкое световое
пятно от прожектора, совсем как на арене цирка, куда периодически
выталкивают каких-нибудь клоунов, вроде Толстого, Достоевского или
Пушкина, чтобы отвлечь внимание зрителей от происходящего в темноте, где
тем временем готовят очередной номер и расставляют клетки для тигров…
Хотя, возможно, все не так и цинично. Я, например, допускаю, что и Вилли
Токарев, и Паскаль Роуз, и Люси, да и все остальные тоже по-своему искренне
любят Толстого, который олицетворяет для них что-то очень важное и
необходимое им в жизни, нечто такое, чего я просто не способна до конца
понять. Мне кажется, что в этой бесконечной борьбе всевозможных виртуальных
реальностей, которые порой совершенно резко и неожиданно сменяют друг
друга, каждый человек в какие-то мгновения способен испытывать
растерянность, а то и страх. Я помню, что такие чувства растерянности и страха
очень часто посещали меня раньше, особенно в детстве. Да и сегодня
периодически меня вдруг охватывает ужас, и я вдруг, совсем как в детстве, теряю ориентацию в пространстве, будто погружаюсь в какой-то сон, и
36
окружающий мир снова начинает казаться мне непомерно сложным и
непостижимым. Хотя, в принципе, сегодня в таких состояниях для меня уже нет
особой загадки, и я, вероятно, бессознательно даже слегка подыгрываю себе, чтобы отвлечься от чрезмерной простоты и скуки происходящего вокруг.
Известно, что Сталин, например, запрещал изображать на картинах рядом с
собой фигуры людей, которые были выше его ростом. А может быть, даже и
сами художники догадывались об этом тайном желании вождя, так что и
запрещать особенно ничего не приходилось. Как бы то ни было, но по
монументальным полотнам с изображениями Сталина его реальный рост
восстановить практически невозможно. Такой же эффект часто возникает и при
просмотре всевозможных телепрограмм. Я часто ловлю себя на мысли, что не
могу с уверенностью определить рост того или иного телеведущего, пока рядом с
ним в кадре не окажется какой-нибудь хорошо известный мне человек. Этот
эффект часто используется и в современном кино при съемке различных трюков.
Можно разыграть, например, сцену автокатастрофы, используя не настоящие
машины, а игрушечные. Действительно, можно снять и фильм о гибели
«Титаника» в ванне, а потом выдать все за происходящее в открытом море. И в
том и в другом случае взгляду непосвященного будет очень трудно заметить
подмену. Однако стоит только в кадр случайно попасть какой-нибудь спичке или
маленькой щепочке, как сразу же все становится на свои места — весь эффект
теряется, подлинные пропорции происходящего восстанавливаются!
В этом, я думаю, и заключается предназначение художника, которому вовсе
не обязательно, подобно Радищеву, стремиться к некой иллюзорной правде, а
достаточно просто быть такой маленькой «щепочкой», восстанавливающей
реальные пропорции. Во всяком случае, я допускаю, что для какой-то группы
людей Толстой, например, может служить подобной единицей измерения, задающей масштаб всего происходящего вокруг, так как в реальных масштабах
именно его личности они не сомневаются. Поэтому, собственно, его и называют
«великим». Точно так же, как для кого-то до сих пор великими остаются и
Ленин, да и тот же Сталин. Просто их поклонникам важно, чтобы пропорции
мира были именно таковы. Так же как и самому Сталину было почему-то важно
чувствовать себя человеком большого роста. В конце концов, он, вполне
возможно, свыкся с этой мыслью и действительно считал, что ему удалось
перехитрить вечность, так как потомки будут судить о нем только по картинам, а
остальные свидетельства до них не дойдут. В результате же он, скорее, достиг
комического эффекта, так как в споре с реальностью он уже предстает не
всемогущим «отцом народов», а всего лишь слабым человеком, не способным
достичь поставленной перед собой цели. Вообще с годами я научилась не
доверять слишком явным символам человеческого величия и духовности -
именно они, как правило, и используются для того, чтобы сбить с толку толпу, увести людей по ложному следу. Теперь мой взгляд прежде всего инстинктивно
ищет менее заметные детали, ускользающие от поверхностного взгляда
обывателей.
И Толстой, как я помню, с детства давил мне на психику. Конечно, его
