агрессивная группка, а затем и все остальные, и так продолжается до сих пор, ибо никто, похоже, больше не опасается показаться уродливым или смешным…
Глупо, конечно, обвинять Брюсова во всех смертных грехах и напастях, обрушивавшихся на современную культуру, но, полагаю, с легкостью
переступив границу между красотой и уродством, именно он подал, если и не
сигнал к действию, то очень опасный пример для подражания, которому лично
мне почему-то меньше всего хочется следовать…
К счастью, я сегодня могу достаточно четко определить природу своей
глубокой неприязни к Брюсову. Мне кажется, что мое отношение к нему, наверное, даже в чем-то сродни чувствам, которые мог бы вызвать у какого-
нибудь матерого уголовника удачно внедрившийся в ряды преступной
81
группировки милицейский агент. Как правило, такого агента довольно просто
распознать, -- во всяком случае, в многочисленных фильмах на эту тему у него
обычно бывает немного чуточку более правильная, чем у остальных, я бы даже
сказала, квадратная голова. Так иногда мягкие пушистые комочки под рукой
вдруг начинают скрести, покалывать, потом проступают какие-то квадратные
неуклюжие неудобные очертания и так становится противно, противно и обидно
– за свои жалкие, наивные, убогие иллюзии, просто до слез… В конце концов, распознавание такого персонажа и отделение его от остальных – это тоже в
каком-то смысле проблема чистоты стиля, так что аналогия с литературой
кажется мне вполне оправданной. Вот и Брюсов рядом с Блоком или же
Кузминым всегда казался мне таким человеком -- с чуточку более правильным
квадратным черепом, представителем совершенно чуждого и враждебного мира
обывателей. Или же, в лучшем случае, представителем столь же враждебного
модернизму постмодернизма, но суть от этого не меняется...
Забавно, но у меня теперь даже есть небольшой опыт распознавания
подлинных декадентов в среде фальшивых. Несколько лет назад, когда мы с
Тимуром Новиковым готовили первый Фестиваль петербургского декаданса, мы
старались ни в коем случае не допускать к участию в нашем фестивале «ложных
декадентов», которых, надо сказать, и сейчас, в наши дни, существует очень
много. Такова была наша общая договоренность и установка. Помню, я тогда
постаралась собрать в кулак всю свою интуицию и волю, чтобы не позволить
этим фальшивым личностям профанировать наше мероприятие. Некоторых, конечно, мы все-таки пропустили, но такой, как Брюсов, думаю, ни за что бы не
прошел отбор, потому что он, в сущности, и был самым что ни на есть
«фальшивым декадентом». Это как раз тот самый случай! Да и фальшивым
поэтом вообще!
Кстати, на старости лет Брюсов сделался очень похож на Горького, – по
крайней мере, если судить по портрету: те же моржовые усы, скошенный назад
лоб, выпяченные губы, маленькие заплывшие глазки. Вероятно, он
действительно готовился прожить еще лет пятнадцать, всерьез собирался
внедриться в новую среду…
Глава 18
Горные вершины
Искусство противоречит жизни… Наверное, в моем понимании чистоты
стиля есть что-то буддийское. Смерть – это недостижимый идеал, нирвана, а
жизнь несет в себе одни сплошные страдания. И в самом деле, я так думаю: чем
ближе художник к смерти, чем более одинок, тем ближе к совершенству стиль
его произведений. Так всегда было и будет: и при послемодернизме, и за сотни
лет до всякого модернизма. В этом есть какой-то непреложный закон, не
подлежащий ни малейшему сомнению, во всяком случае, для меня! А все эти
«любови», «дружбы» и прочие человеческие слабости и земные флюиды только
замутняют хрустальную чистоту горнего воздуха, портят атмосферу, можно
сказать. Эти слабости вторгаются в нее, как незримые электромагнитные
излучения или же силы гравитации, и заставляют руку художника дрожать под
тяжестью карандаша. Хуже того, они искажают окружающее творца
пространство, делают его как бы чуточку более розовым что ли, а порой
писателя даже начинают посещать глюки в виде соблазнительных цветущих
оазисов, неожиданно возникающих посреди бескрайней пустыни жизни…
Женщина -- самая слабая из слабых, хилое безмозглое существо -- наиболее
подвержена воздействию этих ядовитых флюидов. Полагаю, поэтому слепок с
82
такого искаженного пространства, вобравшего в себя сверхдозу всевозможных
пошлых человеческих чувств и привязанностей, и получил уничижительное
название: «женский роман». «Женский роман» – такое определение жанра, в
котором работают некоторые современные писательницы, -- для меня это что-то
вроде клейма, которое ставили в средние века на тело проституткам, ничуть не
лучше. Хотя не только в средние, потому что именно такое клеймо в виде белой
