менее гладко срифмованные слова. А как я уже говорила, графомания -- любимая
забава обывателей. Никогда, кстати, не могла понять, что люди находят в этом
занятии интересного. Вот и Брюсов, признаюсь, меня слегка озадачивает…
Подлинные «инерционные следы» своей жизни, которые повсюду оставляют
подобные человеческие особи, как правило, не имеют никакого отношения к их
собственному сознательному творчеству. Впрочем, это уже, скорее, тема для
романа, чем для истории литературы…
Помню, раньше, уже довольно давно, всякий раз, когда я садилась за стол и
пыталась что-нибудь записать, какие-нибудь свои мысли или же наблюдения над
жизнью, меня вдруг охватывал страх -- нет даже не страх, а что-то вроде чувства
неловкости. Совсем как в старых фильмах, которые я часто видела в детстве, --
про девушку из деревни, пришедшую наниматься в профессорскую семью в
качестве домработницы. Профессор и его семья обитали в огромной
многокомнатной квартире в сталинском доме. И вот все рассаживаются за
круглый обеденный стол, весь уставленный всякими там графинчиками, рюмочками и расписными тарелочками с разной снедью. У профессора
небольшой выпирающий из- под рубашки животик, шкиперская бородка без усов
и слегка съехавшие на большой толстый нос очки, из-под которых он лукаво
поглядывает на свою будущую домработницу. Сам он уже давно заткнул
салфетку за расстегнутый воротник и легко расправляется с куском мяса у себя
на тарелке, а та, бедная, все никак не может правильно взять в руки вилку и нож, все время перекладывает их из одной руки в другую…
Вот и я тоже, когда садилась раньше писать, чувствовала себя точно такой
же деревенской девушкой, сиротливо поеживающейся под лукавым
насмешливым взглядом какого-то незримого профессора, совсем как в тех
старых советских фильмах. Не то чтобы я ручку правильно держать не умела, но
просто чувствовала, что мне очень хочется написать что-нибудь очень умное и
значительное, но вся моя прошлая жизнь этому противится и как будто по
инерции захлестывает меня и мешает, хотя мне вроде только и надо-то водить
рукой по бумаге и записывать там всякие слова и предложения. Но ведь и та
несчастная претендентка на роль домработницы не могла справиться с таким
легким вроде бы занятием, как умение держать вилку и нож, так как вся ее
прошлая жизнь в деревне тоже этому противилась, и в нужный момент она
84
просто оказалась к этому не готова. То есть и ей, как тому же автомобилисту, не
удалось с ходу резко затормозить в нужном месте, и прошлая жизнь просто по
инерции ее захлестнула…
Такие чувства очень долго преследовали меня при попытках что-нибудь
написать, пока наконец до меня не дошло, что писателю, видимо, ничего другого
не остается, как изложить на бумаге все, в том числе и то, чего он больше всего в
себе стыдится. Потому что избавиться от своей жизни все равно невозможно, и
она обязательно будет тебе мешать, если ты сам не сделаешь ее содержанием
своего творчества. Не говоря уже о том, что и в непосредственности деревенской
девушки есть свое обаяние, а в гладких манерах аристократа – что-то банальное, печать чересчур правильной жизни, ну а о профессорах я вообще молчу…
Короче говоря, в конце концов я поняла, что нет никакого смысла
волноваться и заботиться, потому что никто все равно не сможет как-то
принципиально усовершенствовать свое умение владеть вилкой… А может, я и
не поняла толком ничего, просто немного закоснела в своем бесконечном
идиотизме, попривыкла, что ли, хотя у жизни есть такая странная особенность --
она всегда застает тебя врасплох, и привыкнуть к ней невозможно. На самом
деле я и сегодня часто чувствую себя простушкой в окружении насмешливых
профессоров. Нет, пожалуй, я к этому так и не привыкла, скорее, ожесточилась и
затаила в душе жуткую злобу. Честно говоря, мне теперь абсолютно плевать: правильно я держу в руке вилку или нет,-- мне даже часто хочется зажать ее в
кулаке и с размаху воткнуть в стол, или же забраться под этот стол и укусить
кого-нибудь за ногу, как это делал Распутин в фильме «Агония»… Или же он так
не делал?.. Ну да ладно!..
Странно, но миновав границу XIX века, я вдруг вспомнила, что практически
ничего не написала про такого поэта, как Лермонтов. Почему? Мне и самой
сейчас это не совсем понятно и даже немного пугает. Чего доброго еще могут
подумать, что Лермонтов, с моей точки зрения, тоже не имел никакого
отношения к литературе, а это было бы неверно! Моя забывчивость, вероятно, могла бы привлечь к себе внимание психоаналитика, который наверняка
усмотрел бы в ней бессознательную зависть к конкуренту и желание его
«замолчать»… Короче, хорошо, что я вовремя спохватилась! А Лермонтов и
