было бы охарактеризовать как «умных» и даже «очень умных». Все они, начиная
с Белого и Вячеслава Иванова, выглядят куда умнее того же Блока. Но вот это
меня больше всего и убивает. Убивает настолько, что в какие-то мгновения я
уже, кажется, совсем перестаю понимать, почему Ницше так много внимания
уделял разоблачению морали – по-моему, ни добро, ни так называемая
«духовность», ни, тем более, религия уже давно ничего не скрывают. Тут, в
сущности, и разоблачать-то особенно нечего! Все очевидно и лежит на
поверхности! По-своему это даже трогательно, когда человек всем сердцем
90
тянется к добру и Богу – на это, по-моему, невозможно смотреть без умиления!
Ведь на этом сегодня много не заработаешь.
А вот за всей этой бессвязной многозначительностью, размазанной
беспредметностью, произвольно выхваченными из контекста умными словами, цитатами и именами, короче говоря, за всей этой бесформенной кашей, в
которую превратилась теперь культура, уже давно ничего не скрывается, кроме
корыстных и подлых человеческих интересов. Никакой другой тайны! Искреннее
умопомрачение Белого осталась в далеком прошлом, однако открытый им метод
писатели усвоили очень хорошо. Белый научил писателей наводить тень на
плетень!
Можно даже сказать, что я ненавижу этот ханжеский «элитарный ум»
гораздо больше, чем Ницше -- бюргерскую мораль. Элитарность – это очередное
утешение слабых, в которой лично я не чувствую абсолютно никакой
потребности: мне не нужна эта тонкая стеклянная оболочка, изолирующая меня
от внешнего мира. Пусть меня хотя бы в тысячу раз реже, чем Пугачеву, показывают по телевизору, и я буду в тысячу раз популярнее ее! Я не желаю
вступать с ней ни в какой тайный сговор и делить сферы влияния! Если сегодня и
возможна какая-нибудь настоящая культура, то она должна быть по ту сторону
ума! Подальше ото всех этих многозначительных туманных фраз и отсылок!
В свое время писатели Серебряного века, вдохновленные примером Ницше, вступили в героическую борьбу с моралью. И я думаю, что, отказавшись от
морали, человек, действительно, приближается к собственной сущности, очищается от чего-то надуманного и противоестественного. Но все это, увы, длилось недолго. Все героические попытки искусства Art Nouveau закончились
крахом, из-за странной тяги человека к симметрии. Я никогда не могла понять, почему после написания эффектного и выразительного романа «Там внизу»
Гюисмансу обязательно нужно было сочинять «В пути» и «Там вверху» – книги, которые я так никогда и не смогла осилить. Нечто подобное произошло и с
Сологубом: после «Мелкого беса» ему зачем-то потребовалась абсолютно
нечитабельная «Творимая легенда»… Я почти уверена, что вовсе не безумие или
же религиозное раскаяние побудили Гоголя бросить в огонь второй том
«Мертвых душ», а врожденное эстетическое чувство, свойственное ему, –
наверняка, это был какой-нибудь очень нравоучительный том, опять-таки в
противоположность первому. Наверное, и самому Ницше только безумие
помешало создать под конец жизни нечто в высшей степени нравственное и
морализаторское…
А все умное, по моему глубокому убеждению, замутняет сущность
человеческой жизни еще сильнее, чем мораль. Однако, понимая это, я сама тоже
чувствую иногда очень сильное искушение написать что-нибудь в высшей
степени умное и интеллектуальное. Наверное тоже, чтобы оправдаться, хотя я
толком даже и не знаю, перед кем… Не знаю, удастся ли мне удержаться по ту
сторону ума и глупости, на этой сверхчеловеческой высоте?!
Сологуб одно время, кстати, сильно занимал мое воображение. Я случайно
обнаружила его роман в библиотеке города Шепетовки, где проводила свои
очередные каникулы. Мне тогда вообще было нечего делать, и я целыми днями
читала книги: садилась на диван и читала, читала – заканчивала одну книгу и тут
же начинала другую. От этого содержание одной книги часто сливалось у меня с
другой, и потом уже я не могла точно вспомнить ни героев, ни сюжета. Одно
могу сказать: когда я читала, то погружалась в крайне приятное состояние, близкое к эйфории, переставая замечать окружающую действительность и
91
целиком переселяясь в мир грез, живя одной жизнью с персонажами этих книг.
Даже повесть Арсения Рутько «Детство на Волге» про детство Володи Ульянова
и тем более книги Анатолия Рыбакова - «Кортик» и «Бронзовая птица» -
действовали на меня подобным образом. И вдруг мне попался «Мелкий бес»…
Все, что описывалось в «Мелком бесе», больше всего поразило меня своей
реалистичностью: содержание было как будто списано с натуры. В городе
