стенке, однако испугал только американцев, которые отказали ему во въездной
визе. Когда же Сартр сочинил о нем огромный том, Жене впал в глубокий
многолетний транс и едва вовсе не бросил писать -- я его очень хорошо
понимаю…. Блока, мне кажется, подвела его немецкая педантичность: он сам все
разложил по полочкам, все свои идеи и черновики, ничего почти не осталось… А
вот Кузмин поступил гораздо хитрее: оставил после себя плохо освещенную
неприбранную комнату, в которой разбросано много всяких вещей, вещичек и
ничего не значащих безделушек. Исследователь, случайно забредший в этот
полутемный будуар поэзии Кузмина, посидит, поперебирает разные предметы, попробует их аккуратно сложить на стул, но вдруг у стула отваливается заранее
подпиленная ножка, и все опять рушится на пол, мешается в кучу. Одного
исследователя сменяет другой, затем – третий… В общем, работы хватает всем, все довольны, и от Кузмина почти ничего не убывает… Правда и за Кузмина, мне кажется, в последнее время взялись всерьез!
Что же делать? Как спастись от надоедливых литературоведов? Воровать, не
мыться, замочить собственную жену, любовницу, носить затвердевшие от грязи
брюки, встречаться с Арафатом, восхищаться подвигами Че Гевары, сочувствовать судьбе несчастного Чаушеску, совершать паломничество на
могилу Рудольфа Гесса, выколоть на своей груди портрет Пол Пота!? По-моему, исторический опыт совершенно ясно свидетельствует, что все это бесполезно.
Селин своими злоключениями, стоившими ему, между прочим, очень недешево, добился только того, что в Париже нет теперь ни одной мемориальной доски, посвященной его памяти, да еще его вдова лишилась налоговых льгот на дом в
Медоне, который мог бы быть объявлен «домом-музеем». Увы!.. А количество
литературоведов, занимающихся сегодня во всем мире творчеством Селина, меня
просто поражает. Думаю, что даже если поэты стали бы красить в черный цвет
свои лица, а перед публичными выступлениями, стоя на сцене перед зрителями, 93
перекусывали живую лягушку, как это делают отечественные десантники во
время образцово-показательных учений, особенно в присутствии
международных наблюдателей... Нет, думаю, даже это не помогло бы поэтам
отпугнуть литературоведов. К тому же, по моим наблюдениям, далеко не все из
поэтов осознают серьезность грозящей им опасности…
И должна признаться, что в своей жизни я, пожалуй, не встречала поэта, который выглядел бы по-настоящему неприступным. Хотя каждое лето, бывая в
Париже, я обязательно посещаю ежегодную ярмарку поэзии на площади Сен-
Сюльпис. Каких поэтов там только нет! И в каких нарядах! В последний раз я
встретила там здоровенного мужика, всего утыканного разноцветными перьями
различной длины и формы, а на голове у него возвышалось некое громадное
сооружение, тоже из перьев — такие обычно бывают у индейцев в голливудских
фильмах о Диком Западе. Он и стоял, кстати, гордо скрестив руки на груди, совсем как вождь племени из этих фильмов про индейцев. В общем, в его облике
было что-то воистину неприступное. Настоящий поэт!
И только я так подумала, как прямо за его спиной, чуть поодаль, за оградой
ярмарки возник силуэт некоей дамы в черном, с мертвенно-бледным лицом и
ярко накрашенными губами. На голове у нее была надета маленькая круглая
шляпка с вуалькой. Даме было даже на вид уже далеко за восемьдесят, хотя
француженки обычно выглядят гораздо моложе своих лет, так что я с трудом
себе представляю истинный возраст этой особы. И тем не менее я бы ни за что не
назвала ее старушкой, потому что это была именно дама. Дама в длинном черном
платье и шляпке с вуалькой. Заметив, что я за ней наблюдаю, она вдруг достала
из сумочки пудреницу и начала пудрить свое и без того смертельно бледное
лицо.
А губы у нее были густо накрашены конфетно-розовой блестящей губной
помадой. Такой красивый розовый цвет потом я видела только всего один раз, совсем недавно, когда смотрела французский фильм, в котором муж бросил жену
ради силиконовой куклы (там еще неоднократно подчеркивалось: «не резиновая, а силиконовая!»). Этот мужик выкрасил именно в такой восхитительный
розовый цвет стены своей комнаты и развесил повсюду такую же материю, и
губы этой силиконовой бабы были намазаны помадой того же оттенка, как у этой
дамы в темном. Очевидно, это была поэтесса, собиравшаяся пройти на
ярмарку… Но вдруг она переменила свое решение, повернулась ко мне и
ярмарке спиной и, небрежно помахивая сумочкой, скрылась за углом. После
созерцания столь непредсказуемого своенравия и гордой неприступности
таинственной французской поэтессы поэт-индеец как-то сразу поблек в моих
глазах. Мне почему-то стало казаться, что он специально так вырядился и
приперся на эту ярмарку, чтобы какой-нибудь критик или литературовед заметил
