не обычным шарфом, а длинным шлейфом, как у какого-то волшебного
нездешнего Пьерро. Он оставил мне на память всего несколько листочков, на
которых были написаны от руки стихи, как это и положено идеальным стихам
идеального поэта. Вряд ли я когда-нибудь еще раз его встречу, поэтому позволю
себе тут процитировать одно из них:
В храм белоснежный спешу
В отчаяньи от злых рутин
На коленях молитвенно шепчу
Батюшка подай на героин
Буду часто молитвы шептать
Свой лоб в поклонах разобью
Годами посты соблюдать
Батюшка героин отмолю
Ведь прекрасно добро вершить
И овечку в стадо загнать
Вам Господь повелел простить
И погибающим подавать
Вы же постигли радость света
И мудрости глубин
Любите грешников многие лета!
Батюшка, подай на героин!
Глава 21
Дегенеративное искусство
Только я написала, что Северянин – один из главных претендентов на роль
идеального поэта в русской литературе, который своим царственным величием
должен отпугивать всевозможных исследователей даже после своей смерти, как
тут же получила электронное письмо из Эстонии от одного чрезвычайно
просвещенного человека, в котором он сообщал мне, что в этом соседнем
дружественном государстве существует настоящий культ «царственного» Игоря
Владимировича Лотарева и, главным образом, среди местных литературоведов.
Причем количество научных трудов и исследований, посвященных ему, уже с
трудом поддается исчислению. Более того, только что вышедший в свет
объемистый том исследований о Северянине красуется сейчас в самом крупном
книжном магазине Таллина рядом с моей «Голубой кровью»…
Короче говоря, с Северяниным я слегка прокололась.
Приходится признать! Хотя я все равно с трудом представляю себе защиту
диссертации, посвященной этому поэту, во всяком случае, сам процесс: заседание ученого совета, возражения оппонентов и т.п. Но все-таки, надо
учесть, что в Эстонии Северянин доживал свои дни уже лишенный практически
всех атрибутов своего былого величия и ослепительного успеха у публики. Так
что эстонские литературоведы вполне могли его принять и не за того --
перепутать, так сказать. Точно так же, как и последнего китайского императора в
конце жизни многие принимали за обыкновенного садовника... В целом же этот
факт лишний раз подтверждает основную мысль предыдущей главы моей
истории: от литературоведов поэту спастись очень-очень сложно, практически
невозможно!
96
Конечно, может быть, все не так и страшно, как мне кажется, но определенные
проблемы они все-таки создают, а уж неудобства -- так это точно! Мне, к
примеру, сегодня было бы крайне трудно ответить на вопрос о том, кого из
русских писателей и поэтов я отношу к своим самым любимым, ну, в общем, кто
мне нравится больше других. Пожалуй, я не смогла бы назвать и двух имен… И
вовсе даже не потому, что мне теперь совсем-совсем никто не нравится, и я
считаю всех полным дерьмом. Отнюдь! Кое-кто мне все еще симпатичен, не то, чтобы я кого-нибудь из них часто перечитываю, но так, иногда… Однако назвать
вслух хотя бы два имени мне было бы очень сложно – просто из чувства
некоторой неловкости, что ли! Да, именно неловкости, точнее не скажешь! Это
все равно что, собираясь на какую-нибудь вечеринку в приличное общество, я
открыла бы шкаф и вдруг обнаружила, что практически все некогда любимые
мной вещи в той или иной степени изъедены молью! То есть получилось бы, что
мне абсолютно нечего надеть! А ведь это не шутки! В результате мне стало бы
так обидно, что я, пожалуй, даже могла бы разрыдаться. Вот так и в русской
литературе! Практически все имена тоже «изъедены молью» литературоведения!
Ну не обидно ли?! Дожили! Ну разве что имя Чарской не стыдно сегодня
произнести вслух, и это не будет отдавать моветоном. Кажется, только одна эта
завалявшаяся в углу шкафа старинная накидка из чернобурки каким-то чудом и
не пострадала. Не случайно я даже страницы своего последнего романа
«Белокурые бестии» украсила изящным античным орнаментом, чтобы было как у
Чарской: так же красиво и величественно! И конечно же, еще и для того, чтобы
какой-нибудь литературовед, случайно взяв в руки мою книгу, сразу же весь
начал кривиться и морщиться… В общем, этот орнамент – еще и что-то вроде
дуста.
Средство
от
моли!
Потому что проблема, конечно, заключается не только в литературоведах. Они, как я уже сказала, всего лишь лишенные собственной воли металлические
опилки, бесчувственная моль… Все дело в самих поэтах и писателях! В
отсутствии у них подлинного царственного величия и неприступности!
А ведь Россия еще далеко не самая обездоленная страна в этом отношении!
Вот если бы мне пришлось жить среди каких-нибудь чурок с их
доисторическими Низами или же Ду Фу… Жуть!.. Даже страшно представить!..
Или же на родине моего отца, Украине -- на своей Fatherland, так сказать, -- где
