Всю ярость огня разочарованный и оскорбленный Антоний обрушил на наглую всезнающую красотку. Одним прыжком он настиг ее и махнул факелом у самого ее лица. Наина, заученным движением рук, вытащила из ножен меч и направила его на ведьмака. Тот чернил огнем то Z, то Х, показывая отцу и женщинам, что не позволит считать себя слабаком. Пламя теперь горело в его глазах, в сердце, бросало жар ему в лицо, заражая своим неистовством.
— Экий ты попрыгунчик! На Крюковых совсем непохож, мало того красавчик, так еще и забияка! — смеялась Наина, умело отражая хаотичные взмахи факела в руках Антония. Она старалась держать его на безопасном для себя расстоянии, но он сам нарывался на меч. А ей не хотелось его ранить, потому что в бою он был ей не соперник. Не драками славились Крюковы; им по силам были заклятия, точное исполнение ритуалов, знания привычек и повадок нечисти, только не бои.
Спонтанный поединок спонтанно и закончился. Отчаявшись напугать девицу, Антоний бросил факел и пошел к Марии. Подойдя, он схватил ее на шкирку, заставив встать с колен, рук ей не развязывал, глаза тоже.
— Я утоплю девушку! — заявил ведьмак громко. — Не достанется никому. Это будет справедливо. Отпустить ее мы не уже можем, такие правила…
Он взял Машу за руки и потянул собой. Она еле везла ноги, но шла за ним без всякого протеста. Выйдя из незамкнутого горящего круга, они направились к реке, которая мирно плескалась в ночи, не ожидая человеческих жертв. Разве в такую волшебную тихую ночь можно умирать? На крутом спуске к воде, Антоний замедлил шаг, давая пленнице возможность понять, что под ногами у нее теперь склон, поросший высокой травой, звенящий писком и стрекотом ночных насекомых. Маша не успела уловить его замысел и оступилась, вскрикнув:
— Вода?! Господи, прости меня! — Она задрожала и присела, шумно, часто дыша. — Антоний, дай мне помолиться. Мне страшно…
— Пошли, молиться можешь на ходу, — ведьмак взял ее под руки и поднял на ноги. Ему тоже было страшно, не каждый же день он топил молодых девушек, ему было больно, тошно от собственных поступков, на которые он шел по какому-то жуткому наитию.
Пришли. Вода взволнованно и мягко обхватила их ноги своей прохладой, впитывалась в обувь. Антоний вздрогнул, надеялся, что будет идти с Машей бесконечно долго, всю жизнь или хотя бы до рассвета, и вдруг дорога оборвалась. Маша, наоборот, успокоилась, готовилась к последнему вздоху с христианским смирением, шепча пересохшими губами «Отче наш». В лунном свете ее лицо было бледным до синевы.
Антоний ни разу не целовал девушек, его не тянуло ни к кому, а «сосаться» просто так он не желал. К Маше его потянуло чуть ли не сразу, поэтому ему хотелось ее целовать, прижимать к себе, наговорить много чего приятного и неприятного. Поэтому он решил не сдерживаться, тем более, что скоро девушка исчезнет из его жизни навсегда. Неумело, настойчиво ведьмак обнял Машу и прервал ее молитву поцелуем, жадным, пожирающим девичьи губы. Та сначала отталкивала его, но потом ее попытки вырваться из объятий ведьмака стали ослабевать.
С завязанными глазами все чувствуешь иначе, а близость смерти заставляет хвататься за жизнь, искать, вспоминать, запечатлевать все, что кажется важным и еще неустроенным. Рано, рано еще умирать, еще столько не прочувствовано, — говорило девичье сердце, отбивая последние удары. Да вот хотя бы это…, научиться целоваться. Разве неважно? Маша, трогая дрожащими губами горячие губы Антония, удавливала его страсть и нежелание с ней расставаться. Поцелуй первой серьезной страсти соединил их ненадолго.
— Ну все, хватит! Это тебя не спасет, — парень оторвал Машу, и надумал проверить, крепко ли связаны у нее руки. Запястье к запястью, тугим узлом, чтобы не смогла развязаться и выплыть.
— Ты серьезно? — тихо заплакала Маша. Будучи ослепленной влажной повязкой отчаянно искала возможность повлиять на Антония, если не взглядом, так словом. — Тебе меня не жалко совсем, ни капли?
— Нет, не жалко! С чего бы мне тебя жалеть? Думаешь, раз ты девушка, тебя все жалеть будут! Не положено у нас так, поняла? — По щекам ведьмака предательски текли слезы. Он был рад, что Маша не может их видеть. — Почему не зовешь своего покровителя? А? — он подтянул узел на хрупких девичьих руках. — Ты с ним тоже сосалась? Бесстыжая ты, чего тебя жалеть!
Девушка лишь судорожно вздохнула и отвела от ведьмака слепое лицо. Отца она очень любила, он воспитывал ее один после смерти матери. Опора, надежда, краса сельского священника сейчас погибнет. Маша боялась представить, что будет с отцом, когда он узнает о ее гибели.
Звать Григория Маша не собиралась, хотя, наверное, отец простил бы ей обращение к силе противной его убеждениям. Но навлекать на него и его род позор было для нее равносильно смерти…
Бултых! Маша боком, свергнутой с пьедестала статуей, свалилась в холодную воду. Река быстро сомкнула на ней свои объятия и потянула на дно.