Всю свою жизнь я убила на осмысление смерти – лишь с тем результатом, что оказалась прикованной болезнью к постели. И когда крошечная бабочка в моей груди вырвалась на свободу, я ощутила благодарность, не ведающую границ, – никаких больше загадок, вот он, ответ!
Кому могут не нравиться подаренные нам миры? Я повстречала своих земляков (на этих берегах земляками считаются все, кто приплыл с Геи), и выяснилось, что они нашли свои роли и в этом, куда большем, театре, хотя и были удивительно мрачными, причиной чему, как оказалось, послужили наши былые религиозные заблуждения. Представлялось, будто осознание истины сломило их, будто они скорбят по тем крошечным небесам и адам, в которые верили и которых боялись. Они оплакивали свои семьи, с которыми не надеялись уже воссоединиться, но я думаю, что всему виной их неукротимая самовлюбленность.
Ведь все те, кого я когда-то любила и кто ушел в мир иной прежде меня, – они жили! Дышали и жили новой жизнью под странными небесами. Насколько надо быть ограниченным, чтобы грустить из-за такого? Что до меня, так ничто не радует меня сильнее, нежели осознание того, что члены моей семьи все еще живы. И будут жить. И жить. Молюсь, чтобы трудов и танцев им выпадало в равной мере.
Я полагала, что смерть означает освобождение для тех, кто уходит. Как же я была права и как же ошибалась!
– Вот это бойня! – воскликнула Пурити, когда вместе с Кайеном добежала до небольшого птичника, стоявшего особняком и отделявшего Пти-Малайзон от безопасности ее собственных владений. Стражники устилали землю подобно листьям; их трупы были изувечены, а доспехи посечены на части. Были здесь и слуги – извозчики и лакеи лежали поверх портних и престарелых смотрителей. Почерк был один. Все, если судить по виду ран и отсеченным конечностям, были убиты ударами длинного меча. Пурити затащила Кайена в крытую беседку, чтобы оглядеть сцену побоища. Порядка двух десятков тел, плюс-минус рука. Птицы уже пировали на трупах, но взвились разноцветным облаком в музыке бьющих по воздуху крыл, когда Кайен и Пурити побежали дальше; рев тревоги не унимался.
Кайен нахмурился, когда Пурити вздохнула и стала прокладывать путь прямо через лежащие на земле тела, подобрав юбки и осторожно выбирая, куда шагнуть в следующий раз, чтобы не замарать кровью атласные туфельки.
«Она и так уже вся перемазалась в каменной пыли, к чему теперь осторожничать?» Кайен никогда толком не понимал женщин, но Пурити показала ему новые глубины его собственного невежества в этих вопросах. За тот краткий срок, что они были знакомы, она успела предстать перед ним достойной леди и бунтаркой, элегантной и грубой, наивной и в то же время хитроумной.
Кайен с туповатым выражением разглядывал спутницу – она была подобна драгоценному камню в оправе аквамаринового платья и золотистых волос, – пока та пробиралась между телами. В детстве он стал свидетелем того, как пятитонный блок известняка раздавил одного каменщика, и был очарован разводами, которые образовала разлившаяся кровь. Спустя некоторое время Кайен рыдал от стыда, что был слишком спокоен в ту минуту и смог делать подобные наблюдения; отец же сказал, что слезы эти подобны строительному раствору, а погибший станет первым кирпичиком в прочной стене.
