Он заставил себя сосредоточиться на делах первой необходимости. Во-первых, затащить эти проклятые плакаты в сейф. Возможно, они окажутся когда-нибудь полезны в качестве улики, а пока пусть полежат на месте свадебных часов Маделайн. Он заберёт часы, найдёт способ бежать из этого проклятого города и воссоединится с семьёй, давно бы пора. В зелёном Сассексе, на лоне матери-природы, он обретёт и покой, и ясность мысли, и безопасность. И шестерёнки его жизни снова сцепятся, как надо…
Рулоны выскользнули из ослабевших пальцев и посыпались на асфальт, один из них болезненно ударил его по ноге. Мэллори выругался сквозь зубы, собрал проклятые кругляки, взвалил их на другое плечо и побрёл дальше.
Дорогу ему перегородила совершенно неожиданная процессия. Призрачные, размазанные расстоянием и прогорклым туманом, по Найтсбриджу ехали боевые пароходы – приземистые гусеничные чудовища Крымской войны. Туман приглушал тяжёлое пыхтение моторов и слабое, мерное бряцание железных траков. Мэллори стоял, сжимая свою ношу, и смотрел на вереницу машин. Каждая из них тащила на прицепе зарядный ящик.
Укрытые брезентом пушки плотно облеплены солдатами, тускло поблёскивает стальная щетина штыков. Десятка полтора боевых машин, а то и все два. Мэллори недоумённо протёр слезящиеся от дыма глаза.
На Бромптон-Конкорс он увидел троицу в масках и шляпах, стремглав выбежавшую из разбитого дверного проёма; к счастью, его самого никто не трогал.
У ворот Дворца палеонтологии появилось заграждение, но эти баррикады никто не защищал. Было совсем не трудно проскользнуть мимо них, а затем, по скользким от тумана ступеням, к главному входу. Огромные двустворчатые двери Дворца были защищены мокрой парусиной, свешивавшейся с кирпичной арки до самого низа; от ткани резко пахло хлорной известью. За этой вонючей портьерой двери Дворца были слегка приоткрыты; Мэллори протиснулся внутрь.
В вестибюле и гостиной слуги укрывали мебель белыми муслиновыми чехлами. Другие, целая толпа, старательно подметали и мыли полы, обмахивали карнизы длинными метёлками из перьев. Лондонские женщины и значительное число разнокалиберных детей, все – в стандартных фартуках дворцовых уборщиц, работали не покладая рук; виду них был возбуждённый и озабоченный.
В конце концов Мэллори догадался, что это жёны, дети и прочие родственники дворцовых служителей, пришедшие в поисках убежища и защиты сюда, к наиболее представительному, в их глазах, зданию. И кто-то, скорее всего – Келли, комендант здания, с помощью тех учёных, кто ещё остался во Дворце, приставил беженцев к делу.
Мэллори направился к столу дежурного, сгибаясь под тяжестью своей бумажной ноши. А ведь это, подумал он вдруг, наш рабочий класс. При всей скромности своего общественного положения каждый из них – британец до мозга костей. И эти люди не поддались страху, они инстинктивно встали на защиту своих научных учреждений, на защиту закона и собственности. Такой нацией можно гордиться! Мэллори воспрянул духом, осознав, что грозное безумие хаоса достигло предела, упёрлось в непреодолимую преграду. В стихающем водовороте возникло ядро спонтанного порядка! Теперь всё изменится и организуется – подобно тому, как муть, оседающая на дно лабораторной колбы, принимает правильную кристаллическую структуру.
Мэллори забросил ненавистную ношу за пустующую конторку дежурного. На дальнем её конце судорожно отстукивал телеграф, змеилась на пол свежепробитая лента. Взглянув на это маленькое, но знаменательное чудо, Мэллори вздохнул, как ныряльщик, чья голова вышла наконец из-под воды.
Воздух Дворца насквозь пропитался дезинфицирующими средствами, но всё-таки здесь можно было вздохнуть полной грудью; Мэллори снял грязную маску и запихнул её в карман. Где-то в этом благословенном приюте можно найти еду. Тазик, мыло и серную присыпку от блох – проклятые твари совсем распоясались. Яйца. Ветчина. Вино для поднятия сил… Почтовые марки, прачки, чистильщики обуви – вся волшебная взаимосвязанная сеть цивилизации.
К Мэллори приближался незнакомец, британский офицер, субалтерн артиллерийских войск в элегантном мундире. Синий двубортный китель сверкал нашивками, медными пуговицами и золотом эполет, на безукоризненно отглаженных брюках краснели узкие лампасы. Фуражку офицера украшал золотой галун, с белого лакированного ремня свисала кобура, великолепная осанка, гордо вскинутая голова, чёткая армейская походка, вид решительный и целеустремлённый. Мэллори торопливо выпрямился, болезненно ощущая, как ужасно выглядит его измятая, насквозь пропотевшая одежда рядом с этим образчиком армейского совершенства. В лице офицера было что-то знакомое.
– Брайан! – крикнул Мэллори. – Брайан, детка! Офицер вздрогнул и припустил бегом, как самый обыкновенный деревенский мальчишка.
– Нед! Да это же и вправду ты! – воскликнул брат Мэллори; над короткой, по крымской моде, бородкой расцвела радостная улыбка. Мэллори протянул брату руку и болезненно сморщился, его пальцы словно попали в медвежий капкан.
