– Оно мне также известно.
Пружины скрипнули – несколько нервозно, как показалось Олифанту. Уэйкфилд поднялся и осторожно вставил карточку в прорезь застеклённого прибора, нависавшего над картотечными ящиками. Покосившись на Олифанта, он взялся за рычаг с ручкой из чёрного дерева и потянул вниз. Загадочное устройство грохотнуло, как кассовый аппарат. Когда Уэйкфилд отпустил рычаг, тот начал медленно возвращаться на место, аппарат при этом жужжал и пощёлкивал, подобно игорной машине в кабаке; колёсики с буквами вращались всё медленнее, а затем и совсем остановились.
– Эгремонт, – прочёл Уэйкфилд. – Вилла «Буки», Белгрейвия.
– Вот именно. – Олифант смотрел, как Уэйкфилд извлекает карточку из прорези. – Мне нужен текст этой телеграммы.
– Эгремонт. – Уэйкфилд сел, вернул карточку в конверт и снял перчатки. – Везде и всюду этот наш достопочтенный Чарльз Эгремонт. Он создаёт нам пропасть работы.
– Текст этой телеграммы, Эндрю, находится здесь, в Бюро. Он существует материально, в виде нескольких дюймов телеграфной ленты.
– Вы знаете, что на мне висят пятьдесят пять миль зацеплений, всё ещё не прочищенных после смрада? Не говоря уже о том, что этот запрос несколько выходит за рамки обычной для вас беззаконности…
– «Обычная для меня беззаконность»? Неплохо сказано…
– И ваши друзья из Особого бюро непрерывно здесь сшиваются, требуя снова и снова крутить нашу медь в надежде выявить каких-то там луддитов, якобы засевших в высших эшелонах власти! Да кто он такой, разрази его гром?
– Насколько я понимаю, мелкий радикальный политик. Или был таковым до смрада и беспорядков.
– Скажите уж, до смерти Байрона.
– Но теперь у нас лорд Брюнель, разве не так?
– Да, и полное безумие в парламенте! Олифант дал молчанию затянуться.
– Если бы вы, Эндрю, смогли раздобыть текст этой телеграммы, – сказал он наконец, – я был бы очень вам благодарен.
– Он – очень
– Вы не одиноки в подобной оценке. Уэйкфилд вздохнул:
– При условии крайней конфиденциальности…
– Само собой разумеется!
– Не говоря уже о том, что машина вся в дерьме. Грязь, осевшая из воздуха. Механики работают в три смены и уже добились некоторого успеха с помощью аэрозольных препаратов лорда Колгейта, но временами я прямо теряю надежду, что система когда-нибудь закрутится как надо! – Он понизил голос. – Вы знаете, что уже несколько месяцев высшие функции «Наполеона» совершенно ненадёжны?
– Императора? – притворно изумился Олифант.
– В приведённом виде длина зацеплений «Наполеона» превышает нашу почти что вдвое, – продолжал Уэйкфилд. – А он взял себе и испортился! – Было видно, что одна уже мысль о возможности такого наполняет его почти мистическим ужасом.
– У них что, тоже был смрад? Уэйкфилд мрачно покачал головой.
– Ну вот видите, – сказал Олифант. – Скорее всего, этот самый их «Наполеон» попросту подавился куском луковой кожуры…
Уэйкфилд фыркнул.
– Так вы найдёте мне телеграмму? При ближайшем удобном для вас случае?
Уэйкфилд еле заметно кивнул.
– Молодец! – просиял Олифант.
Отсалютовав сложенным зонтиком, он встал и направился к выходу через лабиринт микроскопических клетушек; ни одна терпеливо склонённая голова не повернулась в его сторону, ни один подопечный Уэйкфилда не посмотрел ему вслед.
Олифант попросил Беттереджа отвезти себя в Сохо, сошёл у первого попавшегося кабака и направился на Дин-стрит[136] пешком, окольной дорогой, соблюдая все профессиональные предосторожности. Войдя в незапертую дверь грязного, обшарпанного дома, он запер её за собой и поднялся на второй этаж. В холодом воздухе пахло варёной капустой и застоявшимся табачным дымом.
После условного стука (два удара, пауза, ещё два удара) из-за двери раздался голос:
– Входите скорее, а то холоду напустите…
Обильно бородатый мистер Герман Крите, в недавнем прошлом – редактор нью-йоркской «Фолькс Трибюнс», сильно смахивал на растрюханный кочан капусты – так много одежды (по преимуществу – ветхой) было на нём надето.
Он запер за Олифантом дверь и навесил цепочку.
Крите снимал две комнаты: та, что выходила на улицу, считалась гостиной, а другая – спальней. Всё здесь было ломаное, рваное и валялось в жутком беспорядке. Середину гостиной занимал большой старомодный стол, покрытый клеёнкой. На нём вперемешку лежали и стояли рукописи, книги, газеты, кукла с головкой из дрезденского фарфора, предметы женского рукоделия, щербатые чашки, грязные ложки, ручки, ножи, подсвечники, чернильница, голландские глиняные трубки, табачный пепел.
– Садитесь, садитесь, пожалуйста.
Крите, чьё всегдашнее сходство с медведем ещё усиливалось истрёпанной одеждой, неопределённо махнул в сторону колченогого стула. Слезящимися от угольного и табачного дыма глазами Олифант разглядел мало-мальски целый стул, обладавший, правда, другим недостатком – дочка Крите использовала его недавно как игрушечную кухонную плиту; смело рискнув седалищной частью своих брюк, он смахнул липкие крошки на пол и сел лицом к Крите, по другую сторону загромождённого хламом стола.
