Выходят двое. На старшем бригадире обычная шахтёрская роба, кожаный фартук и каска. Второй, высокий седовласый старик, одет в чёрный фрак, его блестящий цилиндр обвязан чёрным шёлковым крепом, чёрный атласный галстук заколот крупным, с голубиное яйцо, бриллиантом или – тусклый красноватый свет не позволяет сказать уверенно – рубином. Старик освещает себе путь латунным фонарём, его брюки, так же как и брюки бригадира, заправлены в высокие, по колено, резиновые сапоги.
– Великий Мастер Эмеритус, – испуганно выдохнул Пирсон, вскакивая на ноги. Подмастерье Уоллер следует его примеру.
Они стоят навытяжку и смотрят сверху вниз, как Великий Мастер идёт по туннелю к вгрызающейся в грунт «торпеде». Великий Мастер их не замечает, разговаривает только с бригадиром, холодно и властно. Он освещает узким лучом света недавно уложенные тюбинги, проверяет крепёжные болты, уплотнение швов. У фонаря нет обычной ручки – Великий Мастер несёт его, зацепив блестящим стальным крючком, высовывающимся из пустого рукава.
– Странно он как-то одет, – еле слышно шепчет Уоллер.
– Он всё ещё в трауре, – так же тихо отвечает Пирсон.
– А-а, – кивает подмастерье, глядя на Великого Мастера. – Так долго?
– Он же Великий, то есть Мастер, он же был с лордом Байроном вроде как в друзьях. И лорда Бэббиджа, и его он тоже знал. Ещё со смутных времён, когда все они прятались от веллингтоновской полиции. Они ж тогда и лордами-то не были – ну там, если и были, то не такими, как потом, настоящими радикальными лордами – так просто, мятежники и подстрекатели, и за поимку их была награда. Так Великий Мастер, он спрятал их в шахте – это был прямо настоящий партийный штаб. Радикальные лорды не забыли этой помощи, какую он им оказал, вот почему мы и есть считай что главный радикальный профсоюз.
– А-а…
– Он же, Дэйви, он же великий человек! И железом закрепить, и порохом взорвать – он во всём самый лучший. Таких больше бабы не рожают…
– Так ему что же, уже под восемьдесят?
– И всё ещё как огурчик.
– А нам нельзя, сэр, как вы думаете – может, спустимся вниз, посмотрим на него поближе? Может, я даже пожму этот его знаменитый крюк?
– Хорошо, парень, только ты это, чтобы прилично. Безо всяких там ругательных слов.
Они спускаются на дощатый настил, торопятся догнать Великого Мастера.
Грохот «торпеды» неожиданно переходите вой. Начинается суматоха – такое изменение тембра чаще всего грозит неприятностями, на пути попался либо плавун, либо подземная река, либо ещё какая гадость. Пирсон и подмастерье со всех ног несутся в забой.
Из-под тридцати шести острых стальных буров летят ошмётки мягкой чёрной грязи, они ложатся в вагонетки откатчиков жирными, быстро оплывающими комками. Время от времени звучат вялые, приглушённые хлопки – вскрываются газовые карманы. Но всё вроде бы обошлось – в туннель не рвётся, сметая всё на своём пути, вода, не ползёт вязкая, неудержимая масса плавуна. Рабочие осторожно двигаются вперёд, поближе к Великому Мастеру; яркий, резко очерченный луч его фонаря медленно двигается по фронтальной поверхности забоя.
В зеленовато-чёрной грязи проступают желтоватые комья, похожие на плотно утоптанный снег.
– Это чего, кости? – говорит один из рабочих, морщась от неприятного гнилостного запаха. – Ископаемые какие-то…
Гидравлика «торпеды» резко вдавливает её в мягкую, почти не оказывающую сопротивления массу, кости летят в забой сплошным потоком.
– Кладбище! – кричит Пирсон. – Мы нарвались на кладбище!
Но слишком уж глубоко проложен туннель, и слишком уж густо лежат здесь кости, перепутанные, как сучья в буреломе, и не зря к гнилостной вони примешивается острый запах серы и извести.
– Чумная яма! – в ужасе кричит бригадир, и рабочие бросаются прочь, оступаясь и падая.
Бригадир сбрасывает пар, раздаётся громкое шипение, «торпеда» вздрагивает и замирает.
За всё это время Великий Мастер не шелохнулся.
Он отставляет фонарь, ворошит своим крюком груду выброшенной «торпедой» земли, подцепляет за глазницу череп, вытаскивает его, осматривает.
– Вот так вот. – Его голос гулко прорезает мёртвую тишину. – Жил ты, жил…
– Азартная леди – несчастье для всех своих близких. Когда игральные машины вытряхнут её сумочку, она тайком относит свои драгоценности на Ломбард-стрит, чтобы вновь и вновь искушать фортуну суммами, полученными от ростовщиков! Потом, к огорчению горничных, она распродаёт свой гардероб; она превышает кредит у тех, с кем ведёт дела, отдаёт свою честь на откуп друзьям в призрачной надежде отыграться.
