И если есть Судия в мире ином – хотя я в это больше и не верю, нет у меня полной, беззаветной веры, и всё же иногда в трудные моменты, в моменты вроде этого, мне кажется, что я чувствую на себе взгляд бессонного, всевидящего ока, чувствую страшный гнёт его всеведения и всепонимания, – если есть он, этот Судия, то ты и не пытайся, милорд супруг, водить его за нос. Не похваляйся величественностью своих грехов, не требуй тяжким трудом заслуженного проклятия, ибо как же мало знал ты все эти годы. Ты, величайший министр величайшей в истории человечества империи, ты робел, ты был слаб, ты шарахался от ответственности.
Это что, слёзы?
Слишком уж многих мы с тобой убили…
Мы? Не мы, а я – это я принесла в жертву свою добродетель, свою веру, своё спасение, сожгла их в чёрный пепел на алтаре твоего тщеславия. Ибо сколько бы ты ни болтал о корсарах и Бонапарте, в самом тебе не было стержня, не было стали. Ты плакал от одной только мысли, что нужно вздёрнуть этих ничтожных луддитов, не решался надеть кандалы на злокозненного и сумасшедшего Шелли – пока я тебя не заставила. И когда из наших учреждений стали приходить отчёты с намёками, просьбами, а затем и требованиями предоставить им право уничтожать врагов Англии, это я их читала, это я взвешивала человеческие жизни, я подписывалась твоим именем, ты же тем временем пил и жрал и обменивался шуточками с этими людишками, которых называл друзьями.
А теперь эти идиоты похоронят тебя, а меня небрежно оттеснят в сторону, будто я – ничто, будто я ничего не совершила, и всё это из-за того, что ты умер. Ты их кимвал звучащий[156], их размалёванный идол. Кошмарные, из грязи произрастающие корни истории так и останутся во тьме, истина исчезнет бесследно. Истину зароют в землю, вместе с твоим раззолочённым саркофагом.
Нужно выкинуть из головы эти мысли. Я плачу. Они считают меня старой дурой. Но разве не было каждое наше преступление возмещено сторицей, возмещено благом для общества?
Услышь меня, Судия. Око, загляни в глубины моей души. И если я виновна – даруй мне милость свою. Я не искала удовольствия во всём том, что приходилось мне делать. Клянусь тебе, я не искала удовольствия.
Красноватое тление обессиленного газового рожка. Гулкое, ритмичное бряцание и визг «проходческой торпеды» Брюнеля. Тридцать шесть штопором свитых клыков из лучшей бирмингемской стали с неустанной энергией вгрызаются в зловонный пласт древней лондонской глины.
Обеденный перерыв, мастер-сапёр Джозеф Пирсон достал из жестяного судка солидный кусок мясного, пропитанного застывшим соусом пирога.
– Да, я встречался с великим Мэллори. – Его голос гулко отражается от клёпаных чугунных тюбингов, похожих на рёбра кита. – Не то чтобы нас вроде как познакомили, но это точно был он, левиафанный Мэллори, – что я, не видел его снимков в газетах? И он был совсем близко, ну вот вроде как ты от меня сейчас. «Лорд Джеффериз? – говорит он мне, а сам весь удивлённый и злой. – Знаю я Джеффериза! Долбаный ублюдок, тюрьма по нему плачет!»
Мастер Пирсон победно ухмыляется, в красном свете тускло поблёскивают золотой зуб и золотая серьга.
– И чтоб мне провалиться, если этому Джефферизу не загнали полсапога в зад сразу, как только смрад кончился, и не посмотрели, какой он там учёный. Уж это всё он и сделал, левиафанный Мэллори, тут уж и к бабке не ходить. Вот уж кто точно аристократ от природы, так это он, Мэллори.
– Я видел этого бронтозавруса, – кивает подмастерье Дэвид Уоллер; его глаза блестят. – Мощная штука!
– Я сам работал в туннеле в пятьдесят четвёртом, когда наткнулись на слоновьи зубы. – Мастер Пирсон, сидящий на втором ярусе лесов, закрывает судок, покачивает тяжёлым резиновым сапогом и чуть ёрзает на водонепроницаемой циновке, вытаскивая из кармана шахтёрской робы небольшую бутылку. – Французская шипучка, Дэви. Ты же первый раз внизу, нужно отметить.
– Но ведь это же не положено, сэр? Это же против инструкций?
Пирсон извлекает пробку – без хлопка, без пены.
– Хрен с ним, – подмигивает он, – это ж твой первый, второго первого не будет.
Вытряхнув из жестяной кружки мелкие чаинки, он наполняет её шампанским.
– Выдохлось, – огорчённо вздыхает подмастерье Уоллер.
– Давление, салага, – смеётся Пирсон, потирая мясистый, с красными прожилками нос. – Подожди, пока поднимешься на поверхность. Вот тогда оно вспенится прямо у тебя в кишках. Запердишь, как жеребец.
Подмастерье Уоллер осторожно отхлёбывает из кружки. Сверху доносится звон железного колокола.
– Клеть спускается, – говорит Пирсон, торопливо затыкая бутылку. Он заталкивает её в карман, допивает шампанское, вытирает тыльной стороной ладони рот.
Сквозь мембрану из провощённой кожи с клоачной медлительностью продавливается заострённая, как пуля, клеть. Достигнув дна, она шипит, скрипит и останавливается.
