Машина времени шутит полностью

Слизь распространилась в воде и эволюционировала в морские водоросли, и груды их подплывали к берегу, застревали и пускали новые корни, ползли по голым скалам и грелись на солнце; и земля породила траву и другие растения, дающие семена, и фруктовые деревья, и лужайки, и джунгли, и цветочные клумбы, и цветочные бордюры, и мох, и сельдерей и много другой зелени.

— Побольше бы движения, — объявил я. — Да появятся животные.

И земля породила китов и коров, диких птиц и пресмыкающихся, и они плескались и мычали, и кудахтали и ползали, немного оживляя все вокруг, но явно недостаточно.

— Дело в том, что здесь слишком спокойно, — указал я сам себе. — Ничего не происходит.

Земля задрожала под ногами, вспучилась, вершина горы взорвалась, излилась лава и зажгла лесистые берега, облака черного дыма и пепла окутали меня. Я зашелся кашлем и передумал, и кругом снова наступило мирное спокойствие.

— Хотелось бы чего-нибудь приятного, — сказал я, — наподобие роскошного заката в сопровождении музыки.

Небо вздрогнуло, и солнце зашло на юге в великолепных пурпурных, зеленых и розовых красках в сопровождении гремящих аккордов, раздающихся из какого-то незримого источника в небесах или звучащих в моей голове. По окончании этого зрелища я возвратил все обратно и прокрутил закат еще несколько раз. Что-то показалось мне не совсем верным. Потом я заметил, что каждый раз смотрю одно и то же. Я все изменил и создал еще полдюжины закатов прежде, чем понял, что они по-прежнему сохраняют определенное сходство.

— Создавать каждый раз что-то новое — это тяжелая работа, — признался я. — От этого начинает болеть голова. Что, если ограничиться только концертом без светового шоу?

Я проиграл все, что помнил из различных симфоний, похоронных песен, концертов, баллад, мадригалов и рекламных роликов. Через некоторое время я исчерпал свои возможности. Попытался создать свою собственную музыку, но ничего не получилось. Этой областью деятельности мне придется заняться, но позже. А сейчас мне хотелось развлечься.

— Лыжи, — определился я. — Здоровые упражнения на открытом воздухе, наслаждение скоростью?

И я помчался по склону, утратил управление, перевернулся через голову и сломал обе ноги.

— Не совсем то, что нужно, — сказал я, ремонтируя себя. — Никаких падений.

Я со свистом понесся по склону внутри невидимой, как бы обитой войлоком рамы, которая вертела мной из стороны в сторону, оберегая от малейших толчков.

— Все равно, что принимать ванну в одежде, — прокричал я. — С таким же успехом я мог бы смотреть на это по телевизору.

Я попробовал водные лыжи, скользя по волнам, как кролик в мчащейся по рельсам клетке на собачьих бегах. Вокруг была вода, но ничего похожего на наслаждение я не испытывал.

— Не годится. Надо учиться все это делать, а это тяжелая работа. Может быть, попробовать парашютный спорт?

Ухватившись за раму открытой двери, я шагнул наружу. Воздух со свистом проносился мимо меня, а я неподвижно висел, наблюдая за гобеленом в пастельных тонах в нескольких футах подо мной, который постепенно увеличивался в размерах. Внезапно он превратился в поля и деревья, стремительно мчащиеся на меня; я схватил кольцо, дернул…

Рывок чуть не сломал мне спину. У меня началось головокружение от вращения, я раскачивался, как маятник на дедушкиных часах, и шлепнулся на твердую скалу.

…Парашют тащил меня по земле. Мне удалось расстегнуть лямки и уползти под куст, чтобы прийти в себя.

— В каждом деле есть свои секреты, — напомнил я сам себе, — включая и профессию Господа. Какой смысл чем-то заниматься, если не получаешь от этого удовольствия?

Это заставило меня задуматься, что же может доставить мне удовольствие.

— Все вокруг твое, старина, — отметил я. — Как насчет миллиона долларов для начала?

Банкноты были аккуратно упакованы в пачке по 1000 долларов в каждой: десятками, двадцатками, пятидесятками и сотнями.

— Это не совсем то. Какой прок от денег самих по себе? Главное, что можно приобрести на них. Как, например, новенький с иголочки обтекаемой формы каштанового цвета «спидстер» 1936 года выпуска с зеленой кожаной обивкой.

Он стоял у обочины. Обещая удовольствие. Двери захлопнулись с приятным звуком. Я завел его, разогнал до 50 миль по дороге, которую только что создал. Я мчался быстрее и быстрее: 90… 110… 200… Через некоторое время я устал бороться с ветром и пылью, летящей мне в глаза и, избавился от них. Остался только рев двигателя и тряска.

— Ты слишком приземлен, — обвинил я сам себя.