Сатье взглянул на Вирту, словно был готов рассмеяться от сказанной глупости.
— На кой чёрт она здесь нужна? Ты же из Разнана, разве нет? И как вам там с магией живётся?
Вирта ничего не ответил, а Сатье продолжал.
— Магия буквально коррозией разъедает здоровое общество, воспитанное в условиях торжества научных знаний.
Фраза из уст Сатье прозвучала настолько нелепо и несвойственно ему, что Вирта подумал о заученном в местной школе отрывке из учебника.
— Что сам-то об этом думаешь? Правильно поступили с твоей сестрой?
Сатье задумался на секунду.
— Да, думаю правильно. Она сделала свой выбор, а за личное решение нужно отвечать. Приведённый ею в этот мир маг, чувствовал бы превосходство перед всеми нами, а это не правильно. Подобного рода превосходство опьяняет человека, это психология…
— Зависит от человека, — попытался вставить Вирта.
— Нет, не согласен. С магами всё сложнее. Вот я если захочу стать плотником, то пойду к Юте, получу знания и займусь делом, но если я захочу стать магом, то заведомо обреку себя на провал, ведь тут речь идёт о генетике. Я магией не обладаю, а значит, и обучиться ей не смогу. Маг понимает, что он уникален, и стать таким, как он, может не каждый, отсюда зависть с моей стороны и своего рода надменность с его.
Не имея аргументов против, Вирта спорить не стал, лишь укрепившись в их с Манис решении, не распространятся о силе, пусть и крохотной, что таилась в нём.
С Сатье они разошлись близ тулсахского воспитательного дома, пожелав друг другу доброй ночи и хорошего нового дня.
Вирта вышел к площади, свернул на аллею, украшенную статуями животных и квадратными серыми вазонами с мелкими розовыми цветами, а затем шагнул в проулок, который вывел его к окраине заселённых домов, где как раз и располагалось выделенное им жилище.
Лампада на пороге не горела, и на секунду Вирта решил, что Манис до сих пор не вернулась, но затем разглядел одинокую фигуру, сидящую на крыше.
Сначала Вирта не хотел подниматься, он лишь вышел на задний двор, стянул потную рубаху, вытащил черпак из кувшина с широким горлом и плеснул на шею и спину нагревшейся от дневных солнечных лучей водой. Рубаха отправилась в корзину с грязной одеждой, с которой каждую субботу Вирта и Манис отправлялись в местную прачечную на реке.
На пеньковой верёвке под навесом давно высохли оставленные с предыдущей стирки вещи. Вирта подхватил чистую рубаху и уже готовился вернуться в дом, но одинокий образ Манис, неподвижно сидящей под размашистым тентом, заставил его подняться на крышу.
Даже когда он сел рядом, она продолжала молча смотреть на ночное небо. Впервые Вирта видел её такой печальной.
— Чего сидишь тут одна?
— А с кем мне ещё сидеть?
Манис бросила на него короткий, полный грусти взгляд и снова обратилась к небу.
— Что стряслось? Никогда не видел тебя такой.
Манис молчала, а Вирта лишь гадал, почему она не хочет поделиться мыслями. Он решил, что подождёт немного и уйдёт — ему никогда не хватало терпения в выяснении отношений.
— Я узнала ещё об одной местной традиции и теперь не представляю, что и думать.
— Что за традиция?
Манис снова повернулась к Вирте, теперь задержав взгляд, наверно потому, что желала увидеть его реакцию.
— Они усыпляют больных новорождённых.
— Не понял. Как усыпляют?
— Не знаю, травами какими-то. Сегодня видела, когда уехала с вашего поля. Манчи принимал роды и… в общем, ребёнок оказался калекой. Помощница Манчи заварила в чаше какой-то чай, его налили малышу в рот и всё…
Вирта потемнел.
— И кто ещё об этом знает, кроме тебя?
— Все, Вирта, все знают.
Манис улыбнулась, и Вирта заметил, как в её глазах блеснули слёзы.
— Сначала я была очень зла. Выскочила к ним, начала кричать, а потом увидела сморщенный комок в тряпице и ужаснулась. Позже я встретила Сунду, — произнеся имя девушки, Манис вспомнила о подарке, который до сих пор держала рядом с собой, — и она рассказала о давно установившейся традиции на острове. Больные дети здесь не нужны. Ухаживать за ними некому, да и наследственность такие люди в будущем подпортят. Знаешь, что самое страшное? Я почти согласилась с ней. Приняла её правду и теперь начинаю думать так же.
Вирта не находил слов. Возможно, если бы он сам увидел то, о чём рассказала Манис, то мог бы лучше её понять, но он лишь наблюдал, как одна за другой слезинки рисовали тонкие дорожки на девичьих щеках. В какой-то момент он даже ощутил неловкость, ведь усыпление больных детей чаем не встревожило и не возмутило его. Да, в Разнане о подобном он не слышал, но знал другое — на внешних кругах инвалиды умирали как мухи, оттого, что их бросали отцы и матери. Так чем смерть от чая хуже смерти в одиночестве на грязных улицах?
Но не только отношение Манис к странной традиции смутило Вирту. Он никогда не видел её слёз. Здесь в Тулсахе девушка сильно изменилась, а он не мог понять причину столь значительной перемены. Даже саркастичные высказывания, что сопровождали его первые пару недель, куда-то пропали. Теперь она реже обращалась к нему, реже отпускала колкие шутки, и смотреть стала несколько иначе, словно ожидала чего-то. Но чего?
