Казалось, дому дали номер 136 произвольно, других строений на улице видно не было. Как и говорил Кернига, само здание стояло немного в стороне от дороги и только смутно угадывалось за пеленой дождя. Даже так оно выглядело обветшавшим и почти заброшенным. Старый дом, викторианский, большой, пышно и несколько безвкусно украшенный, с квадратной башенкой сбоку. Если бы его отремонтировать, вероятно, получился бы эффектный дом, изящный, несмотря на размеры, изысканный без вычурности. Сейчас его окружали автомобили и освещали проблесковые маячки спецмашин, поэтому дом походил на сердце бури: по стенам хлестали то красные, то синие молнии.
Все мысли о Кельвине исчезли, когда Дебора припарковалась, взяла себя в руки, сделав, как ныряльщик, глубокий вдох, и вышла под дождь. Опустив голову, она побежала по гравийной дорожке к дому. У крыльца стоял полицейский в форме, он явно ожидал ее и отступил, как только она назвалась.
Казалось невероятным, что в доме кто-то жил. Почти без мебели, словно после смерти последнего хозяина то, что получше, продали, оставив только самую рухлядь. Где-то в доме текла вода. Лопнувшая труба или протекшая крыша? Вероятно, последнее.
— Сюда.
Ее окликнул Кин, свесившийся через перила пыльной лестницы. Дебора откинула мокрые волосы и начала подниматься.
Кин двинулся вниз.
— Ах, — сказал он с мрачным удовлетворением, — если не ошибаюсь, ее преосвященство леди куратор музея.
— Что случилось? — спросила она, слишком напуганная, чтобы втягиваться в перепалку.
— Соберитесь. Зрелище не из приятных.
Первое тело было на площадке. Человек лежал на спине, раскинув руки. Рубашка разорвана, и на груди большими жестокими рубцами, напоминающими греческие буквы, вырезано уже знакомое слово: Атрей. Не считая самих букв, тело было бледным и без отметин; под ним натекла большая, неправильной формы лужа крови. Дебора положила руку на стену, чтобы устоять на ногах.
— Сделано после смерти, — сказал Кернига, выходя из комнаты, по-видимому, одной из спален. — Ему дважды выстрелили в спину с близкого расстояния. Резали уже потом. Кровь — от стреляных ран. Поверьте моему слову, в такой позе он выглядит лучше.
Он говорил быстро, проглатывая слова, наверное, от гнева или разочарования.
— Вы его узнаете?
Дебора присмотрелась. Худой мужчина лет пятидесяти, смуглый. Волосы и усы немного длиннее, чем требовала мода, тронутые сединой. Она покачала головой:
— Пожалуй, нет. Грек?
— Если верить паспорту, — ответил Кернига. Дебора не поняла, считать ли это шуткой. — У него были и другие бумаги, но их никто не в состоянии прочесть. Я отправляю их на перевод. В спальне второй мертвец. Взгляните на него и скажите, узнаете ли. Пожалуйста, приглядитесь как следует, мисс Миллер. Потом спускайтесь вниз и расскажите мне все, что еще не рассказали, и мы попробуем понять, насколько серьезные у вас неприятности.
Он сердито пронесся мимо нее к лестнице, добавив на ходу:
— Если бы вы рассказали мне о лаборатории, мы смогли бы узнать этот адрес несколько дней назад и два человека были бы живы. Вам стоит задуматься.
Дебора остановилась как вкопанная, словно он дал ей пощечину. С другого конца коридора на нее смотрел Кин; взгляд его был суровым, обвиняющим. Дебора быстро отвела глаза. Лицо пылало, рот приоткрылся, словно она пыталась найти слова для ответа, словно что-то из того, что она могла бы сказать, было полезно, истинно или хоть сколько-нибудь адекватно.
К тому времени, как она добралась домой, дождь стих и над дорогами поднимался пар. Хоры сверчков и лягушек снова завели свои песни. Дебора тяжело выбралась из машины в густой, жаркий ночной воздух. Душная влажность, плотная, как в турецкой бане, высосала из нее всю душевную энергию, оставшуюся после разговора с Кернигой в Пальметто.
На самом деле это был не столько разговор, сколько словесное избиение, потоки брани насчет ее назойливого любительства, ее абсурдной потребности скрытничать с единственными людьми, которые могли предать правосудию убийц Ричарда, и ее вины за смерть двоих греков. Кин, который присоединился к ним позже, на сей раз довольствовался тем, что смотрел и слушал. Дебора не плакала — и не собиралась плакать, но после нескольких неубедительных заявлений о невиновности и возмущении просто сидела молча и соглашалась со всем, зная, что спорить бессмысленно, зная — и это было гораздо хуже, — что фэбээровец прав.
