Школы эти сделали очень много полезного, о чем свидетельствуют развившиеся таланты многих наших молодых актеров, режиссеров и художников. Это были наиболее солидно поставленные театральные школы, если не считать русских, — серьезные и изобретательные. Конечно, я сужу об этом лишь по тому, что мне рассказывали или что я прочел о школах Советской России. И может быть, это тоже мое предположение — и кажется, утешительное, — но я нахожу, что в некоторых из наших старых английских школ, вроде R.A.D.A. [10] стало теперь меньше условностей, меньше беззастенчивого любительства, чем раньше. Но в 1953 году дело так еще не обстояло, и я высказывал пожелание, чтобы у нас взамен нашей прежней Лондонской театральной студии было организовано что-то подобное Нью-йоркской студии, где актеры с уже законченным профессиональным образованием могли бы время от времени проходить «освежающий» повторный курс.
Теперь мы этим уже обзавелись. Судя по сообщению газеты «Таймс» от 29 августа и по другим источникам, молодые режиссеры Лондонской студии взяли на себя труд доказать, что между тем, как они ведут свои классы, и методами, применяемыми Ли Страсбергом в Нью-Йорке, существует весьма значительная разница.
«Обычно на таких занятиях, — сообщает «Таймс»,— присутствуют около двадцати членов студии. Арбитр предлагает группе из двух-трех человек взойти на подмостки и, показав какую-нибудь заранее подготовленную работу, подвергнуть ее тщательному судейскому разбору. Импровизация допускается редко: она якобы способствует излишней гладкости».
Я не понимаю, каким образом импровизация может «способствовать гладкости». Умение импровизировать составляет часть актерского капитала. Избегать импровизации может только актер, напуганный самим этим словом или боящийся потерять свою, главную опору — авторский текст. Каждый актер, даже самый робкий, импровизирует уже с первого репетиционного дня, и некоторые из его первоначальных импровизаций закрепляются навсегда. Иногда они могут потерять свежесть, но почти всегда сохраняют до конца свою правдивость. Актер может импровизировать — на заданную тему, конечно, — и много времени спустя после премьеры. Могут быть найдены новые акценты, новые приспособления, что-то оттачивается или изменяется внутри общих рамок спектакля даже после пятидесятого представления. Не бывает двух идентично сыгранных спектаклей, и никогда нельзя сказать о чьем-либо исполнении или о представлении в целом, что оно «завершено окончательно». Всякое произведение или картина могут считаться последними и лучшими в своем ряду, но все же они не являются законченными, если у этого ряда нет границы; а границы искусства, особенно исполнительского, расплывчаты, постепенно меняются, и демаркационные линии у них почти неразличимы. Думаю, что игра Ирвинга в «Колокольчиках» [11] была, может быть, одним из очень немногих примеров «завершенности» в искусстве театра.
«Читать роль по тетрадке не разрешается», — гласит та же газетная заметка. Правильно! «Выполнение этюдов, не связанных с непосредственным человеческим опытом (например, изображение счетной машины),— пусть этим занимается Нью-йоркская студия». Разумно и вполне меня устраивает. «То же и в отношении деспотической дисциплины,— сообщает дальше заметка, — арбитр выполняет лишь функции председателя».
Стой, говорю я себе; надо подумать, не кроется ли именно в этом критика в адрес Страсберга; или, может быть, это просто скромность молодых режиссеров, арбитров-председателей лондонской ветви? Или и то и другое? Или ни то, ни другое? И хорошо ли это вообще? Даже самый демократический председатель должен придерживаться деспотической дисциплины, иначе он не справится со своими обязанностями. И все же очень хорошо, что нас заставляют над этим задуматься. Будем считать, что во всем этом проявляется скромность, к которой примешиваются молодость и неопытность!
Но стоило нам признать это, как мы тотчас же были огорошены следующим заявлением газеты: «Они намерены разрушить принятые в английском театре стили актерской игры».
Не штампы, заметьте, не «некоторые существующие стили», а просто стили!