Сам я однажды, гастролируя в Нью-Йорке с «Макбетом», захромал настолько, что не думал добраться без помощи палки от машины до уборной и от уборной до сцены. Но ведь Макбета не сыграешь, опираясь на палочку (хотя, я думаю, может найтись на свете и такой режиссер, который сочтет весьма забавной идею показать Макбета калекой). Я вышел без палки и сравнительно благополучно передвигался вверх и вниз по неровным ступеням нашего планшета. Иногда, особенно в сцене боя, я из осторожности переносил тяжесть тела с одной ноги на другую, но в сцене смерти Макбета — в самый момент падения — я не мог «беречь себя»; я знал, что эта сцена у меня выходит удачно, и тщеславие актера победило мысль поберечь себя. Прекрасно помню, что, вернувшись за кулисы, где костюмер поджидал меня с моей палочкой, я оттолкнул его в сторону шепча: «Не надо. Я уверен, что обойдусь теперь без этого». Но обойтись я не смог. Сделав несколько шагов, я снова захромал, и мне самому трудно было потом понять, как я сумел провести последнюю спену. «Доктор-театр», хотя и сверхъестественный врач, все же ограничен в своих возможностях.
***
Но довольно говорить об излечивающей силе театра! Я намеренно пользуюсь словом «излечивающая», а не словом «общественная», потому что сила эта — одинаково лечебная н для актера и для зрительного зала. Как я уже говорил, все актеры знают, что нет на свете такой вещи, как «средняя» аудитория, и, наверное, ни один зритель не считает себя «средней» величиной. Театр силен своей способностью убедить каждого зрителя в том, что все происходящее на сцене совершается только потому, что люди собрались специально посмотреть это; и только полностью лишенные эгоцентризма зрители не сознают того, что все сценические события совершаются именно для них. Я не хочу сказать, будто каждый зритель воображает себя неким Людвигом Баварским, по приказу которого в дворцовом театре давались представления, куда не допускались даже собственные придворные дамы и кавалеры. Каждый зритель приходит в театр с таким багажом предвзятых мнений, с такими ожиданиями, а иногда в такой броне из предрассудков — новых на каждом последующем спектакле, — что задача театра примирить все эти предрассудки и удовлетворить ожидания зрителей кажется просто чудом. И все знают, однако, что это чудо произойдет.
В этом главная обязанность театра. Такие случаи, как первое представление пьесы «Удалой молодец — гордость Запада» [5] в Театре Аббатства [6], когда в зрительном зале началась форменная драка, происходят редко — к счастью для кассы и к невыгоде для истории драматического искусства. Вряд ли есть на земле другой такой театр, как в Стратфорде-на-Эйвоне, где зрительный зал являет большую смесь представителей различных стран, рас, национальностей и убеждений. Это театр единственный и неповторимый именно в силу неповторимой индивидуальности и единственности творений Шекспира. Другие театры — «средняя» пьеса, ее исполнители и «средний» состав зрительного зала — лишены такого мастера, руководителя и вдохновителя, и не имеют такого антуража. Крайности во взаимопонимании или в разногласиях между актерами и зрителями могут иногда быть очень резко выраженными. В большинстве театров мира главное, что заботит актера, — и не только актера первого положения, получающего определенный процент с валового сбора, — это размеры и возможность заполнения зала. Мало того, что от этого зависит еженедельный заработок актера, это отражается и на его репутации. Для других членов труппы, получающих твердый оклад, все это тоже важно, ибо если билеты туго расходятся по каким-либо причинам (не считая обычного снижения сборов на святках или в дни коронации), то благосостояние всей труппы ставится под удар: следует помнить, что все актеры — от получающих проценты со сбора до имеющих гарантированный минимум оплаты — живут как сезонные рабочие.
Так по крайней мере обстоит дело в нашей стране, где более ста лет такие люди, как Мэтью Арнольд, Шоу, Уильям Арчер [7], Гренвилл-Баркер и Джоффри Уитуорс [8], вели борьбу за основание собственного Национального театра, подобного, к примеру, «Комеди Франсез» во Франции. Эта борьба привела к предположительному ассигнованию ничтожной (в масштабе расходов на вооружение) суммы в один миллион фунтов стерлингов и к закладке фундамента здания на южном берегу: но затем эта закладка была перенесена в другое место, так как намеченный участок понадобился для иных целей. Дело кончилось примирением с обстоятельствами и апатией со стороны всех, кроме некоторых из нас, нескольких бедных безумцев.