Есть люди, которые так и не обрели вкуса к театру, хотя он и находится рядом с их домом. Я сейчас думаю не о тех жителях Стратфорда, которые любят утверждать, что они не могут попасть в театр, потому что все билеты раскупают американцы; в действительности они совсем не хотят идти ни в какой театр, и им до смерти надоели и сам Шекспир и его портрет на коробках с шоколадным печеньем. Я больше думаю об одном ученом муже, с которым встретился в профессорской комнате Оксфордского колледжа, куда ходил завтракать в течение всей недели, пока играл в одном из местных театров. Магистр почтительно представил меня ученому и пояснил: «Мистер Редгрейв играет эту неделю у нас в новом театре». Для ученого оказалось так же трудно выкарабкаться из этой вежливой светской болтовни, как для утопающего выбраться на поверхность. Он медленно произнес фразу, которой я никогда не забуду: «Ах, да? Боюсь, что не могу причислить себя к… к очень стойким… м…м… приверженцам театра. Я был всего четыре раза в театре за всю свою жизнь». Так как ему было уже за семьдесят, то я бы не сказал, что он отдал всю дань театральным удовольствиям, и сам я только порадовался, что не был причастен к тем четырем представлениям, на которых он изволил присутствовать. Ведь даже один человек в зрительном зале способен вызвать нечто вроде короткого замыкания в общей. цепи восприятий и реакций всех прочих зрителей. Многим из вас, наверное, приходилось подмечать, как кто-нибудь, один или двое, а то и несколько друзей-приятелей, приходя в театр в надежде увидеть приятное зрелище, настолько явно проявляли свое разочарование им, что, даже не прибегая к зубоскальству, свисту или громким выражениям недовольства, становились эпицентром все расширяющегося крута неодобрения или отчуждения. Должен признаться, что я не только наблюдал это явление со стороны как зритель — явление, ни в чем ином, может быть, и не выражавшееся, разве лишь в напряжении шейных позвонков и плечей и в полном отсутствии каких бы то ни было реакций, — но и сам порой чувствовал себя таким эпицентром на тех спектаклях, которые мне не нравились. В подобных случаях я все ниже и ниже опускал подбородок, утыкаясь им в грудь, и лишь искоса, краем глаза, поглядывал на сцену, словно стараясь увидеть как можно меньше из того, что мне показывали. Это первая ступень. Вторая, более опасная, — когда голова начинает мотаться из стороны в сторону, как животное на привязи. И, наконец, третья ступень, когда я покидаю зал, поскольку не принадлежу к тем «тронутым», кто готов оставаться до конца лишь потому, что заплатил за это мучение из собственного кармана. Само собой разумеется, что мне не положено никого освистывать, да я и не испытывал никогда такого желания. А кроме того, я не типичный представитель зрительного зала: актер не может им быть. Иногда же я получал удовольствие от заведомо плохого спектакля. Я могу воспринимать некоторые вещи всем сердцем, что, впрочем, как бы об этом ни говорили, не следует отождествлять с сентиментальностью. Я допускаю также — как человек, способный отдавать себе отчет в своих ощущениях, — что актер может чего-то недодать, оттого что его недостаточно хорошо принимают.