Наверное, неизбежно, что зрительный зал доносит до актера выражение некоторых своих чувств, как бы ни были они неуместны (некоторые считают повинным в этой невыдержанности публики звуковое кино, где зрители не стесняются говорить вслух и где реакция аудитории никак не может задеть актеров). Но я лично с этим не согласен. За свою не слишком долгую профессиональную практику (если только мое мнение чего-нибудь стоит) я могу констатировать заметный рост внимательности и самоконтроля зрительного зала. Если порядок все же нарушается, то отчасти это зависит, может быть, от возросшей привычки курить; ведь факт, что постоянные курильщики даже не замечают часто, как своим кашлем они мешают актеру. Также влияет на это и пагубная привычка пить чай с подносиком на коленях, столь распространенная в английских театрах. Это объясняется тем, что лишь очень немногие театры располагают достаточно обширными фойе и удобными комнатами отдыха для зрителей. Как-то один из таких «чаевников» настолько вывел меня из себя, что в середине представления я обратился прямо к зрительному залу. Это было на утреннем спектакле «Месяц в деревне». По окончании пятнадцатиминутного антракта, во время которого зрителей обносили чаем, второй акт начался длинным монологом героини, после чего я должен был появиться и провести с ней бурную сцену. Стоя за кулисами, я слышал звук передвигаемых чашек, и это меня особенно раздражало, тем более что незадолго до этого я уже жаловался менеджеру на беспорядок, доказывая, что пятнадцати минут совершенно достаточно для того, чтобы напиться чаю. Он обещал мне так или иначе это устранить. Пока я ждал, мое раздражение все росло. Я пытался успокоиться, вспоминая случай, про который мне однажды рассказывала Эдит Эванс. Она играла в пьесе «Так поступают в свете» [20], а в это время какие-то молодцы ходили за сценой, заколачивая из предосторожности все двери в помещении, где хранились декорации, и это выводило ее из равновесия. Роберт Лорейн, видя, как она расстраивается, посоветовал ей: «Если вы можете прекратить этот беспорядок, то прекратите его! Если же не можете, не обращайте на него внимания!»
Все это я припомнил теперь и сказал себе: «Ты должен выйти как можно спокойнее, ты должен играть отлично, и тогда зрительный зал забудет про свои чашки». Я вышел, и, как это бывало раньше, стук чайных чашек на несколько минут затих. Но… Ах, до чего же это фатально — быть довольным собой! Это значит искушать судьбу! Внезапно в зале раздался такой грохот, словно на пол полетели по меньшей мере три подноса с чашками. Правда, тогда я был очень утомлен: играя каждый день «Месяц в деревне», я одновременно ставил еще одну пьесу. Но теперь я думаю, что мой поступок был вызван скорее оскорбленным тщеславием. Я уже готов был заключить героиню — Наталью Петровну — в свои объятия, когда все это разразилось. Вместо того чтобы ее обнять, я выронил ее столь же внезапно — хотя и не с таким шумом, с каким упали подносы, — и, повернувшись лицом к зрительному залу, сказал тоном ледяной властности, мастером которого среди актеров считается один лишь мистер Ноэл Кауард [21]: «Когда вы кончите пить чай, мы продолжим спектакль». После этого я обнял взволнованную и смущенную Валери Тейлор, и спектакль продолжался. Единственным последствием этого жалкого анекдота (едва ли стоит говорить, что толки о нем шли годами, притом крайне преувеличенные) было то, что зрительный зал буквально съежился и застыл в молчании, так что, хотя пьеса эта и комедийная, никому из актеров (и меньше всего мне самому) не удалось вызвать у зрителей смех. Мой друг Майкл Шепли [22], участвовавший в спектакле, сказал мне потом: «Я восхищен тем, что вы сделали, но больше никогда этого не повторяйте. Хорошо?» Замечание было верное и мудрое. Правда, бывало, что актеры говорили своим зрителям вещи куда более страшные, чем я. Так, Джордж Фредерик Кук [23], играя Отелло, был освистан в Ливерпуле публикой, лучше разбиравшейся в мелодрамах XIX века, чем в Шекспире. Тогда он прервал представление, в ярости повернулся к зрителям и сказал: «Вы освистали Джорджа Фредерика Кука, не так ли? Позвольте же мне сказать вам, что каждый камень вашего проклятого города сцементирован кровью негров». Я бы дорого дал, чтобы узнать, как аудитория на это реагировала.