Что касается свиста и других подобных демонстраций, то знатоки социальной психологии пытаются убедить нас, что это во всяком случае позитивная реакция и ее следует рассматривать как признак жизненности аудитории. Я в этом не уверен. Театр — это нечто цивилизующее, и потому правила актерской игры рассчитаны на вежливого партнера. Я не намерен проводить какие-либо обидные сопоставления между театральной публикой разных национальностей и не собираюсь утверждать, что театральная публика Нью-Йорка лучшая в мире. Но если она чувствует, что не может удержаться от аплодисментов, то, по-моему, можно простить ей и то, что она не воздерживается от свиста. Она вообще не сдерживается. Менеджер, который, заглянув в зал перед третьим актом очередной нью-йоркской премьеры, видит много опустевших кресел, понимает, что это провал. Конечно, было бы нелепо относиться с пренебрежением к общепринятому поведению зрителей в этой стране, и я не склонен отзываться о них хуже, чем о зрителях других стран. В каждой стране публика столь же разная, как и на каждом спектакле. И хотя я был очень доволен хорошим приемом у публики на континенте, показавшимся мне куда более теплым, чем аплодисменты, которыми нас дарили зрители в Англии, нельзя забывать, что и в Англии мы тоже склонны громче аплодировать иностранным актерам. Как бы то ни было, но очень приятно, когда чувствуешь зрительный зал буквально у своих ног или же, зайдя после спектакля в ближайшее кафе или ресторан, вызываешь своим появлением взрыв аплодисментов: приятно, что ты заставил всех этих людей захотеть встать и показать, какое большое удовольствие им доставил спектакль. А в Англии мне случалось наблюдать, как смельчака, который решался встать, чтобы поаплодировать, сразу одергивали и кричали ему: «Сядьте!» Не много найдется англичан, которые осмелились бы дружески крикнуть: «Браво!» Это как будто не в нашем темпераменте, и, может быть, не случайно, что в нашем языке нет своих слов, равнозначных крикам «браво» или «бис». Когда мы хотим что-нибудь крикнуть, слова как бы застревают у нас в горле. Сам я кричу лишь тогда, когда чувствую, что могу это сделать искренне; я знаю, как радуется актер, если слышит хоть один голос из зала. И все же сдержанность — лучшая часть горячности. Если спектакль проваливается, то голос единственного защитника прозвучит, словно карканье ворона.
Во всяком случае, я целиком за уловку Ирвинга с его барабанами: он, видимо, отлично знал своих соотечественников. Но при этом я яростно ненавижу всякую мысль о клаке. Я восхищен был Шаляпиным, когда он, впервые выступая в Милане, спустил с лестницы лидера клаки.
Клака — это низшая форма клики. Я с интересом узнал, что звукоподражательное слово «клак» на нашем языке означает также щелканье кнута или другой какой-нибудь четкий, сухой звук, а второе значение слова, «клика», — если судить по Лapyccy — обозначает созвучие горнов и барабанов. Вспомните, кстати, что сказал Шаляпин в Милане: «Голос зрительного зала для меня, как кнут для рысака».
Известно знаменитое двустишие доктора Джонсона;
Тот, кто живет, чтобы нравиться, должен нравиться,
чтобы жить.
Таков закон театра, установленный его хозяевами.
Считают, что это двустишие бьет в самую точку, хотя, как и все парадоксы, оно пытается выдать полуправду за абсолютную истину. Можно подумать, что актер больше всякого другого художника хочет нравиться публике. Главное, он должен нравиться себе. Но если такое самомнение вообще опасно, все же фраза «играть для галерки» сохраняет свой смысл, поскольку, несмотря на телевидение и кино, билеты на галерку раскупаются, хоти и в последнюю очередь. Для актера тема эта довольно скользкая. Я вспоминаю одного хорошего друга из Кембриджа, члена преподавательского совета, женщину выдающуюся и очень симпатичную и притом весьма интересующуюся театром и драмой. Но когда я сообщил ей о своем несколько запоздалом решении идти на сцену, следуя в этом своим отцу и матери, деду и бабке, она ответила мне, что это ее очень огорчает и что хотя она и не собирается меня отговаривать, но предлагает подумать над следующими словами: «Если количество аплодисментов есть мера актерского успеха, то как можно избежать того, чтобы аплодисменты не стали единственной целью актера?» Помнится, я ответил ей, как думал тогда, как думаю и теперь: хотя в словах этих довольно много правды, но они в равной степени могут быть отнесены к целому ряду профессий. В равной ли степени? Может быть, и нет. Но в той мере, в какой актер является художником — а я счастлив сказать, что, по моему глубокому убеждению, среди профессиональных актеров Англии много настоящих художников как среди тех, кто играет большие роли, так и среди играющих роли поменьше, — к ним это суждение неприложимо. Ждать похвалы, когда она заслужена, свойственно человеческой природе, но столь же свойственно ей и брыкаться в ответ на всякий укол. Когда дело касается актеров, то уколы, хотя порой и очень незначительные, все же могут вызывать серьезные последствия.