День обещал быть долгим. Поначалу схватки шли редко, и Адела отказывалась ложиться. Она бродила по крипте, бормоча молитвы и пытаясь скрывать приступы боли, словно могла замедлить роды и не позволить ребенку явиться на свет в злополучный день. После обеда схватки участились, стали болезненнее, и мы постарались устроить Аделу поудобнее, подложив ей под спину перевернутый бочонок. Когда боль подступала, бедняжка кричала, когда отпускала — плакала. Осмонд то мерил шагами крипту, то крепко сжимал руки Аделы, словно хотел выдавить из нее дитя. Он был гораздо бледнее ее, а его потерянный вид еще больше пугал роженицу.
Осмонд неохотно помог мне раздеть Аделу до сорочки, но наотрез отказался задрать подол и потереть жене спину и ягодицы, чтобы уменьшить боль.
— Но ведь Адела твоя жена! Тебе уже приходилось видеть ее обнаженной! К тому же ей нужен не старец, а собственный муж!
— Нет, лучше ты, — замотал головой Осмонд и отвернулся. В лице его на мгновение промелькнуло сожаление и ужас, и меня пронзила мысль, давно уже не дававшая мне покоя. Так отшатнуться от рожающей женщины, так избегать прикосновений к ее обнаженному телу мог только отец или брат! Когда Осмонд забрался к Аделе в окно, он не был для нее чужаком. Теперь меня не удивляло, почему Адела так боялась, что ребенок родится проклятым.
Выбора не было, пришлось лезть роженице под сорочку. На какое-то время это подействовало, но вскоре даже поглаживания перестали помогать. Боли усилились, и Адела начала тужиться. Между ее ног уже можно было нащупать макушку ребенка. Кожа вокруг натянулась. По крайней мере, плод шел головкой вперед. Времени оставалось мало, а Родриго с Сигнусом и повитухой все не шли. Если они не появятся, в одиночку мне не справиться!
Много лет минуло с тех пор, как мне приходилось помогать при родах. Если бы вспомнить, что тогда делали повитухи! В памяти всплывали смутные обрывки: тростинка, через которую женщины высасывали слизь изо рта и носа новорожденного, ах да, еще нужно чем-то перевязать пуповину! Подошли бы нитки от чистого куска материи, но откуда у нас взяться чистой материи? К тому же ребенка придется во что-нибудь завернуть. Но главное, соломинка. Пришлось просить Наригорм сбегать к реке и поискать полую тростинку.
Девочка покачала головой.
— У Плезанс есть тростинка.
— Но Плезанс здесь нет, Наригорм! — Мне пришлось повысить голос. — Будь она здесь, нам было бы не в пример легче. Поэтому ступай к реке и делай, что я сказал!
Адела вскрикнула — очередной приступ боли пронзил ее утробу.
Несколько мгновений Наригорм безучастно смотрела на нее.
— Тростинки лежат в котомке Плезанс. Она приготовила все несколько недель назад. Говорила, на случай, если ребенок родится раньше срока.
Мне захотелось расцеловать и отшлепать несносную девчонку.
В котомке Плезанс лежали пучки сухих трав, склянки с мазями, снотворный маковый отвар, исподнее и завернутый в тряпицу сверток. В свертке оказалось несколько пеленок, красная (для первенца) нить, тростинки, как и обещала Наригорм, и горстка репьев, чтобы заставить роженицу чихать. Был еще нож с буквами на неизвестном языке и крошечный серебряный амулет в форме руки, на ладони которой были вырезаны те же буквы.
День близился к вечеру, когда в дверь часовни постучали. Вернулся Сигнус. Он скинул с плеча мешок бобов, отвязал от пояса бутыль с вином и с облегчением расправил плечи.
— Прости, камлот, мы обошли всех повитух, которых знала служанка. Все, как сговорившись, твердят одно: если повитуха поможет произвести на свет младенца в этот проклятый день, то принесет несчастье всем новорожденным, которых будет принимать потом. Сколько бы мы ни сулили, никто не согласился с нами пойти.
— А еще они говорили, что ребенок, родившийся в этот день, или умрет сам, или отнимет жизнь у матери. Обоим не выжить, — понизив голос, добавил Сигнус.
Мне стало горько.
— Что ж тут удивительного, раз повитухи отказываются в этот день приходить на помощь роженицам?
Снизу донесся крик Аделы. Сигнус поморщился.
— Как она там?
— Я уже могу нащупать макушку младенца, но отверстие еще не расширилось. Боюсь, оно слишком мало. Боли очень сильные, но ребенок не может выйти, а Адела уже совсем ослабела.
Из крипты поднялся Осмонд.
— Где повитуха?
— Ни одна не согласилась прийти.
Осмонд схватил Сигнуса за грудки и встряхнул.
— Тебя давным-давно послали за повитухой! Чем ты занимался? Ты хочешь, чтобы Адела умерла? Тебе нравится смотреть, как женщины умирают? Этого тебе надо?
— Замолчи, замолчи немедленно. — Мне пришлось повысить голос. — Родриго и Сигнус старались, как могли, но ни одна повитуха не согласна принять роды в этот проклятый день.
Осмонд отпрянул и вжался в стену, закрыв руками лицо.
— Как я скажу ей? Она уже убедила себя, что не переживет родов!
Мой взгляд беспомощно заметался по стенам часовни, пока не остановился на изображении Девы Марии Милосердия.
— Помнишь, на Рождество Адела сказала, как ее утешает мысль о том, что Мария смотрит на нас со стены? Может быть, Святая Дева придаст ей сил? Давай принесем ее сюда и положим на помост.
