И тут же вспомнила: Ч-тринадцать, Мурашин; черт возьми, это ведь ее как раз и ждут, конечно - ведь к часу ночи!..
Она метнулась к выключателю и зажгла люстру. Часы показывали пятнадцать минут первого; из-за двери спальни доносился низкий, с пробулькиванием, храп. Приникла к стеклу, загородившись от света ладонью: да, машина кургузый "газик" армейского образца; мокрый брезентовый верх лоснился и рябил.
- Сейчас, сейчас, - бормотала она, прыгая на одной ноге. Что-то дрожало под сердцем - словно неумелый музыкант торопливо дергал все одну и ту же мучительно вскрикивающую струну; сейчас она увидит его снова и нужно будет что-то говорить. Сапог сложился пополам и ступня никак не хотела лезть в сырое, пованивающее рыбой нутро. Уф! - просунулась. Теперь второй. Но что, что она ему скажет?
- Сейчас!..
Дождь барабанил по жестяному козырьку крыльца, нервно теребил поверхность черных луж.
Струна трепетала, билась; конечно же, ей хотелось скорее оказаться рядом, быть вместе, - но она, на секунду задохнувшись, все же пересилила себя: степенно сошла по ступеням и неторопливо шагнула к машине.
Николай Арнольдович сидел впереди.
- Я смотрю, вы не торопитесь, Александра Васильевна, - сказал он с неприятно поразившим ее ироническим выражением. - Садитесь, опаздываем!
Она ждала совсем других слов... Разумеется, он не мог сейчас показать своих настоящих чувств... и все же она не удивилась бы, услышав нежность в голосе... услышав даже что-нибудь такое, чему вовсе не было места в мире: "О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные... как лента алая губы твои!.. ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!.."
Скрежетнул стартер, машина тронулась и покатила по переулку, шумно расплескивая лужи и набирая скорость.
- Дождь-то какой, - пробормотала Ниночка. Она держала на коленях большую корзину, закрытую мешковиной; когда машину потряхивало, в корзине что-то встрепехивалось.
- И льет, и льет! - подхватил Витюша, чья голова в мятой кепке торчала у противоположной дверцы. Должно быть, один на один с обкомовскими он чувствовал себя не в своей тарелке, а с появлением Твердуниной приободрился. - Хляби небесные! Это ж ужас один! Это ж ужас!..
Через несколько минут миновали грязные заборы бетонного, за которыми кое-где тускло помаргивали мутные фонари, и выбрались на трассу.
- Ох, погодка, - повторял вполголоса Витюша, словно надеясь, что ему кто-нибудь ответит. - Ну и погодка!
- Помолчите, Виктор Иванович! - негромко сказала Александра Васильевна и отвернулась к окну, поджав губы.
За окном скользила темнота; отсвет фар позволял скорее угадать, чем увидеть кусты, опушку черного леса, деревья, неохотно кланяющиеся дождю и холодному ветру. "Ну и пожалуйста, - с неясной обидой повторяла она про себя. - Ну и пожалуйста!.." Небо было совсем черным. Через минуту Мурашин завозился, зашуршал чем-то, потом чиркнул спичкой, прикуривая. Вспышка отразилась в стекле и исчезла, но остался подрагивающий огонек сигареты. Александра Васильевна подумала: зачем он курит? Курить вредно. Глупый. Нет, правда - зачем? Нужно сказать ему об этом... но потом, потом... когда они снова останутся вдвоем. Она почувствовала тепло, прихлынувшее к груди, неслышно вздохнула и отвернулась. За лобовым стеклом бежало и прыгало по асфальту разлапистое пятно желтоватого света; один раз в минуту мелькал у обочины километровый столб; щетки стеклоочистителя лихорадочно ерзали, смахивая воду, а по бокам, куда не доставали, она сама сбегала кривящимися ртутными струйками. Взгляду не за что было зацепиться, кроме как за стриженый затылок Николая Арнольдовича: красивый круглый затылок, ровно покрытый русыми волосами; справа на шее виднелась небольшая темная родинка над самым воротником брезентовой плащ-палатки. Вот Мурашин поднял руку и поправил воротник, и Александра Васильевна вздрогнула, потому что этот простой жест, это незаметное изменение мира (всего лишь воротник его куртки плотнее прилег к шее, а больше ничего) произошло прямо у нее в сердце, - вот отчего оно так сдавленно шелохнулось, так сладко заныло.
Минут через двадцать машина замедлила ход.
- Здесь, что ли, - сказал Петька, шофер Мурашина, припадая к рулю и вглядываясь в жидкое молоко, каким казался свет фар. - Ну, черта не звать, а позвав, не отказываться...
Он совсем сбавил газ и, бормоча шоферские слова, стал съезжать с дороги в дрожащее, рябое пространство дождя.
- Передок, передок включай! - заволновался Витюша. - По такой погоде ты что! Развезло-то как! Мы сегодня утром с Александрой Васильевной...
- Помолчите, Виктор Иванович, - оборвала его Твердунина.
Петька дернул рычаг; что-то содрогнулось под днищем.
Машина нырнула носом, съезжая с гладкой дороги, кое-как выправилась и медленно, рывками пошла вперед, по-утиному переваливаясь. Хищно скаля зубы, Петька без устали крутил руль. Под колесами то и дело что-то хрупало и проваливалось. Мокрые ветви хлестали по стеклам, скребли по брезенту. Ниночка просунула ладонь под локоть Александре Васильевне.
