- Ну, местечко, - сказал Петька, переводя дух. Кажется, он стоял, согнувшись, - должно быть, опирался на что-то. "Багор!" - догадалась Твердунина. - Не продерешься... Это ты, что ль?
- Я, я, - отозвался Витюша.
- Темнотища в лесу - глаз коли, - добавил Петька и вдруг прыснул: Слышь? Что вспомнил-то... Ты был, когда Коломийца назначали? Что молчишь? Был, нет?
- Не был, не был...
- Ох, умора! - Петька нагнулся к нему и зашептал.
Александра Васильевна отчего-то начала дрожать противной мелкой дрожью.
- Не твоего это ума дело, - сказал Витюша недовольно.
- Это точно, - легко согласился Петька. - Не моего.
Луна выкатилась в полную силу, заливая болото контрастным серебряным светом; время от времени на нее наплывало скользящее по небу волнистое облако, и тогда тени начинали пьяно пошатываться. После беспросветного лесного мрака казалось, что все видно как днем.
- Николай Арнольдович! - крикнула она срывающимся голосом. - Да Николай Арнольдович же!
Мурашин неподвижно стоял метрах в десяти, слившись с клонящимся к воде кустом. Вот повернул голову и замахал руками - мол, тише, тише! Брезентуха его шумно коробилась при каждом движении. Еще раз махнул - уже призывно.
- Не волнуйся, уже скоро, - негромко сказал он, когда Твердунина подошла. - Замерзла?
- Нет, - ответила Александра Васильевна, стуча зубами, но одновременно чувствуя, как плеснуло в душу теплом от его "ты". - Это так... просто так... нет, не холодно.
Мурашин не слушал: настороженно подался вперед, всматриваясь. Несколько пузырей всплыли и бесшумно лопнули на поверхности озера.
- Начинается, вроде... Так не холодно, говорите? Видите, сапоги-то пригодились, - рассеянно бормотал он, не отрывая взгляда от воды. - Нет, показалось... По таким местам в сапогах-то насилу... кое-как... а уж без сапог!.. Точно: показалось. Показалось, показалось...
- Николай Арнольдович, а вы детство помните? - шепотом спросила Твердунина, втайне надеясь, что он возьмет сейчас - и расскажет все, что так томит ее и не дает покою.
- Детство? - удивился Мурашин, бросив на нее холодный взгляд. Интересный вопрос, Шурочка. На пятерку. - Негромко чертыхнулся, потом приставил ладони рупором ко рту: - Петька! Виктор Иванович! Разобрались там? Давайте сюда! Поближе! Да не шумите, черти!.. Детство, говорите? А как же! Конечно. Все как положено. Даже фотографии есть. Не подкопаешься.
И твердо на нее посмотрел.
- Ну да, да... Ведь я тоже помню... Смутно, но помню... Вот не знаю только...
Она замялась.
- Что?
- Нет, ничего, - сказала Александра Васильевна, с досадой понимая, что он ничего не откроет, и отвернулась.
- Багор, багор возьми! - снова негромко затрубил Мурашин. - Багор где?
Мелкая дрожь пробирала ее до самых кишок.
В самых дальних закоулках мозга слоились прозрачные, как отражение в оконном стекле, воспоминания. Вот открывается дверь, входит отец - хмурый, насупленный; вешает шинель, садится на хромой табурет, протянув ноги поперек прихожки; мать стаскивает с него сапоги, разматывает и откладывает в сторону портянки; тазик с теплой водой наготове; отец кряхтит, а мать приговаривает, моя ему ноги: "Васечка! Васечка устал!.. Сейчас, сейчас!.." И вот - уже в тапочках, хоть еще и в мундире - отец проходит в комнату, снимает китель, садится к столу, наливает себе полстакана водки, выпивает. И тотчас появляется мать с огромной, в голубую кайму, тарелкой пламенных щей...
Как же так? Ведь она помнила детство - кособокий дом в конце Краснопрядильной, два окна на улицу, герань, крыльцо... На крыльце зимой лежал снег. А теплыми вечерами отец сидел с папиросой. Летом дверь всегда была нараспашку... в проем мать вешала полотнище марли от мух... иногда отец выносил стул, садился в майке и старых галифе, мать закрывала ему плечи газетами и стригла... потом сметала курчавые волосы веником с теплых досок... еще пчела, ползущая по кромке железной кружки с молоком... колкая трава на откосе...
Но все это было блеклым, едва различимым - как отражение на оконном стекле, когда под вечер смотришь на улицу: за окном дорога, дома, деревья, люди, и все это видно отчетливо и ясно; а поверх лежит бесцветное изображение комода, кровати, портретика на стене... всех этих детских пчел и крылечек... всей жизни до директивы Ч-тринадцать, до начала нового служения...
Ей хотелось бы вспомнить именно переломный момент - конец прошлой и первые минуты новой жизни; момент назначения, час исполнения директивы!.. Наверное, он все объясняет. Каким он был? И почему всегда так мутит, стоит лишь подумать?..
Александра Васильевна с дрожью оглянулась - чаща густилась, подступая к болоту.
Она не лучше и не хуже других секретарей... поэтому появилась на свет тем же порядком, что и все: ночью, в гнилом лесу, из болота, в окружении соратников... старших товарищей по гумрати...
Это понятно, да... Но раньше, что было раньше?.. что предшествовало этому?
